Марина Милованова
Воровка

ГЛАВА 1
Просто здравствуй 
И не думай ни о чем. 
Жизнь прекрасна! 
Но как умеем, так живем
Летняя теплая ночь. Большой город спокойно спит, погруженный в темноту. Редкий прохожий спешит домой, сторонясь темных подворотен и узких переулков. Пламя факела в его руке дрожащим светом ложится под ноги, иногда соскальзывая на стены расположенных вдоль дороги домов. За каждой стеной своя жизнь, свои жители, своя история. Все спят. Почти все. Высоко, по залитым лунным светом крышам домов спешит еще один человек. Но прохожий не поднимет головы, не увидит. Слишком тихо. Слишком незаметно. 
Бесшумно, словно легкая тень, привычно скользила я по крышам домов спящего города, наслаждаясь тишиной и бархатным воздухом теплой ночи, перекинув через плечо мешок, вес которого уменьшила с помощью магии. В мешке лежали четыре канделябра из чистого золота. Эти изящно украшенные предметы интерьера и послужили причиной моей ночной прогулки. 
Некий господин Х одолжил их господину Y на время проведения праздника, считая того своим другом, а господин Y благополучно «забыл» их вернуть по окончании сего действа. А когда господин Х, прождав без малого месяц, потребовал их вернуть, господин Y, почесав местами плешивую голову... объявил канделябры своими, объяснив, что никаких печатей о принадлежности кому-либо на золоте нет. 
Конечно, господин Х мог обратиться в суд нашего славного города Лиода и исправить эту несправедливость при помощи магической экспертизы. Но пришлось бы в течение пяти-шести месяцев таскаться в этот самый суд, объясняя причины и излагая факты, да еще и оплатить эту самую магическую экспертизу, стоившую, к сожалению, немалых денег. Именно этот факт приводил горожан в справедливое негодование и вынуждал их искать другие способы решения проблем подобного рода. Одним из таких способов, причем самым популярным, была я. 
Да-да, вы все правильно поняли: я встречалась с заказчиком, выслушивала его и во время разговора проверяла при помощи магического амулета, врет ли пришедший и насколько. А затем либо принималась за выполнение заказа, либо нет. Чаще всего я отвечала положительно, поскольку денег в нашем несовершенном мире никто не отменял, а богатыми родителями я при всем желании похвастаться не могла. Но жить и кушать мне хотелось как можно лучше. 
И вот сейчас, выполнив заказ, то есть украв канделябры и восстановив нарушенную справедливость, я собиралась вернуть канделябры законному владельцу, аккуратно пробираясь по крышам домов с чувством отлично выполненной работы. Понятие отлично 
выполненной работы включало в себя несколько пунктов: не попалась, никого не прибила (чего никогда не случалось ввиду моего чрезмерного человеколюбия), нашла, забрала (украла) товар. 
Пару раз, еще в самом начале своей оригинальной работы, я пыталась достучаться до нарушителей способом «доброго слова», но очень скоро поняла всю бесполезность этой благой затеи и потому в дальнейшем поступала очень просто и действенно — воровала. 
Очередная крыша под моими ногами кончилась, другая впереди в зоне видимости не начиналась; это означало, что я пришла к концу улицы. Безболезненно спрыгнув на землю с высоты четвертого этажа (обладала я некой повышенной прыгучестью), я открыла портал и шагнула в дом господина Х, ожидавшего этой ночью в условленное время моего появления. 
Круглый брюнетик лет сорока пяти, чуть выше меня ростом, в домашнем халате, господин Х вскочил с кресла при моем появлении. Пламя потревоженных его быстрым движением комнатных свечей всколыхнулось и заметалось беспокойными бликами по стенам. 
— Ну как, уважаемая Лиса, нашли? 
Я улыбнулась, снимая мешок с плеча: 
— Проверяйте, уважаемый! 
Господин Х открыл мешок, в свете свечей блеснуло золото. 
— Благодарю вас, уважаемая! Выручили! 
Я согласно кивнула и молча протянула руку. В ладонь лег тугой кошель. 
— Понадоблюсь — зовите, и всего вам доброго,— попрощалась я и растворялась в портале, оставив довольного заказчика любоваться возвращенным имуществом. 
Вышла из портала в своей спальне. Бросила кошель на стол и замерла на пару секунд, сбрасывая личину. Согласитесь, глупо было бы шляться по заданиям в своем настоящем виде, тем более когда ты запросто можешь поменять свой облик. Поэтому лет с тринадцати я жила двумя личностями: днем — добропорядочная горожанка Лайса, симпатичная блондинка двадцати двух лет, зарабатывающая на жизнь оказанием различной магической помощи (амулет изготовить, болезнь заговорить, морок навести, урожай спасти, упыря упокоить и т.п.). 
А ночью появлялась не менее добропорядочная, но весьма загадочная Лиса — рыжеволосая бестия в черном, неуловимая везучая воровка со своими оригинальными, но от этого не менее правильными представлениями о чести и справедливости, Так как ее представления практически полностью совпадали с представлениями горожан, Лису (то есть меня) любили и охотно пользовались ее (моими) услугами, за что неплохо платили. Разумеется, строго по возможностям каждого отдельно нанимающего меня заказчика, Я, кстати, никогда не назначала цен, полностью перекладывая решение данного вопроса на плечи нанимателя. Но, видимо, судьба меня любила, поэтому заказчиками в основном оказывались состоятельные люди, платившие мне звонкой монетой. 
Вот и сейчас кошель, звякнув по столу, разбудил пушистый черный меховой клубок, спавший на моей кровати. Клубок открыл желтые глаза, развернулся, потянулся, зевнул и сел, обернув мягкие лапы хвостом. 
— Привет, вернулась? Как все прошло? — поприветствовал меня кот.— Вижу, все в порядке? — догадался зверь, увидев кошель. 
— Да, Тимошка! — Я наклонилась и поцеловала сонную теплую мордашку.— Деньги утром пересчитаем. Ночью — плохая примета. А сейчас мыться, переодеваться и спать. 
— Я чистый! — муркнул кот и снова свернулся клубком на одеяле. 
— Верю! — улыбнулась я и ушла мыться. 
— Тебя ждут завтра в «Веселом трактирщике»,— донеслось мне вслед. 
Очередная работа, подумала я, сбрасывал одежду.
ГЛАВА 2
Не объясняйте, что любовь слепа и зла.
Я не хочу, я не могу любить козла! 
Просыпаясь, я не любила моментально вскакивать с кровати, если только этого не требовали срочные дела в виде стучащих в дом посетителей. Наоборот, я любила понежиться в теплой и мягкой постели, гладя пушистый Тимошкин бок. Это говорящее чудо природы я выкрала два года назад прямо из рук одного чокнутого на всю голову священнослужителя. 
В то время, выполняя очередную работу, Лиса (то есть я) шла по улице соседнего города. Впереди меня шел божий служитель, а на тротуаре черный кот доедал рыбью голову. Бедному коту не повезло с окрасом — увидев животное, священник схватил несчастного за шкирку и поднял на вытянутой руке. Глаза служителя выкатились до предела, и он, брызгая слюной, завопил во всю мощь легких, коими природа его явно не обделила: 
— Бесовское отродье! Развелись тут! Посреди белого дня шастают, порядочным людям мешают! 
Чем мешал людям спокойно сидящий на тротуаре кот, я, как ни пыталась, так и не смогла понять. По-моему, визжащий священнослужитель в этот момент был куда опаснее для окружающих. Видимо, так же считал и кот, потому как, выронив рыбью голову, покрутил лапой у виска и спросил, прищурив глаза: 
— Ты че орешь как блаженный? Поставь меня обратно и есть не мешай! 
Только его речь возымела прямо противоположный эффект. Толпа, собравшаяся на визг священника, после слов кота отпрянула, а сам служитель, дико вращая глазами, завопил еще громче: 
— Демон! Говорящий демон в обличье зверя! Сжечь, утопить, истребить!!! 
— Ща рясу облюю! — мрачно пообещал кот, болтаясь в клешне священника. 
Потерян всякую осторожность и моментально послан к черту свои дела, я вышла вперед, напустила притягательные чары на свою личину и сладко улыбнулась разошедшемуся попику: 
— Святой отец, не могли бы вы благословить меня? Мне очень нужно! И прямо сейчас! 
Тот взглянул в мои зеленые глаза, мгновенно попал под чары, и я тут же, пользуясь его переключенным вниманием, выхватила несчастного котика из его руки и исчезла в портале прямо перед его носом. Так у меня появился уникальный говорящий кот, верный друг и приятный собеседник, к тому же — просто очаровательный представитель семейства кошачьих! 
Вот и сейчас я закопалась в одеяло, подтянув Тимошу на подушку и зарывшись носом в его роскошный мех. 
Мысли ленивой поступью бродили в моей голове, такие же сонные, как и я сама. В открытое окно долетало пение птиц и светило теплое летнее солнце. Внезапно это утреннее блаженство (благодаря ночным прогулкам я вставала не раньше восьми-девяти часов) нарушил мужской голос, фальшиво вопивший серенаду: 
Я-а-а люблю тебя-а-а, 
ТЫ-Ы мечта моя-а-а... 
Ладно, если бы он ее пел, а то ведь просто орал! Причем медведь, который ему в детстве оттоптал оба уха, услышав эти вопли, повесился бы со страху на ближайшем дереве. 
Мой Тимошка приоткрыл глаза и застонал, зарываясь головой под подушку: 
— Лайса, заткни ты этого придурка-а! Сделай так, чтобы он больше сюда не ходил! Скажи, что ты уже замуж вышла.— Последние слова кот пробубнил уже из-под подушки. 
— Ага, со вчерашнего дня! — рассмеялась я, вставая с постели. 
— Согласен с котом! — сообщил мой внутренний голос. 
Этот горе-ухажер ежеутренне настойчиво приходил под мои окна вот уже целый месяц. Только отклика в моем сердце не находил никакого, поскольку обладал весьма скудным умом и полным отсутствием всякого юмора. Однажды пообщавшись с ним минут десять по пути на базар, я поняла, что он мне абсолютно не интересен. Чего нельзя было сказать о его подарках. 
Работал ухажер кондитером и всегда приносил такие обалденные вкусности в виде пирожных и тортов, что я и мои соседи периодически просыпались только от одного запаха. Исполнив серенаду и, как обычно, не дождавшись моего появления, он грустно вздыхал, ставил подношение на порог моего дома и уходил, чтобы завтра вернуться вновь. Вкусностями я делилась с соседями, чтобы они не возмущались утренними концертами, и все в итоге были довольны. Только Тимошка периодически лез под подушку. 
Вот и сейчас все заняли свои обычные места: кот под подушкой, наверняка закрывая уши лапами; я под окном, у стенки, согнувшись от беззвучного хохота; ну а соседи... впрочем, кто их знает. Тем временем серенада подошла к концу, воцарялась тишина. 
Подождав на всякий случай пару минут, взъерошенный кот вылез из-под подушки. 
— Лайса, иди, забирай торт! 
— Почему торт? — удивленно спросила я, вытирая выступившие во время смеха слезы. 
— Потому что если я эти пьяные вопли сивого мерина слушал только из-за каких-то там пирожных... 
— Тимочка,— согнулась я в новом приступе хохота,— милый, вот тут ты совершенно не прав. Он никак не мерин! Мерины — они уже, понимаешь, ничем не интересуются. И более того — не льют. 
— Ну и пусть! — махнул лапой Тимоша.— В следующий раз я ему на голову из окна выскочу! Будет знать! 
Оставив взъерошенного кота воинственно грозить пустому окну, я спустилась на первый этаж, по пути накидывая сарафан на сорочку. 
Да, Тимошка оказался абсолютно прав: на ступенька стоял красивый и ароматный очередной шедевр кулинарного искусства! Я подняла коробку и быстро смылась обратно в дом. Правда, меня это не спасло от соседского бдительного ока, и вслед донеслось звонкое: 
— Лайса, мне кусочек отрежешь! 
ГЛАВА 3
Сердце тает тонкой льдинкой, 
Звонко катится кольцо, 
И две жаркие слезинки 
Бороздят мое лицо. 
Поставив коробку на стол, я сняла прикрепленную записку и прочитала надпись: «Бессердечной». Присела на стул, рассматривая кулинарное изделие. Задумалась. 
Да, для меня давно не секрет, что мой незадачливый воздыхатель считает меня бессердечной, холодной, жестокой и далее по списку, поскольку я никак не реагирую на его признания и серенады. Но ведь он не знает, а я никогда ему не расскажу, что однажды я уже любила. Сильно, горячо, страстно. Считала нашу любовь вечной и настоящей. Не то чтобы я носила, не снимая, розовые очки, но было безумно тепло и приятно рядом с ним. 
Да, мы были разные: он — сын богатых родителей, в соседнем городе был всего один «Дом ценных сбережений», который им и принадлежал, а я знахарка, сирота, моих родителей унесла чахотка, когда мне было тринадцать лет. Но перед любовью отступило неравенство. Он стер мои сомнения, сказав всего лишь несколько слов: 
— Все мы равны перед Богом, и неважно, кто мы здесь, при жизни. Рождаясь и умирая, мы приходим и уходим всегда одни и без ничего. 
Все было красиво и замечательно ровно до того момента, когда Лисе поступил очередной заказ на кражу. Когда я пришла на встречу в «Веселом трактирщике», то никак не ожидала, кого увижу за столом в качестве нанимателя. Из-под глубокого капюшона (мои клиенты предпочитали не светиться) на меня смотрели родные и любимые глаза. От волнения я чуть было не сбросила личину, но вовремя взяла себя в руки. Только вся насмешка судьбы была в том, зачем пришел дорогой мне человек. 
Я молча выслушала сбивчивый рассказ. Мой возлюбленный предлагал украсть очень важные магические книги, которые некая Лайса похитила из его дома. А книги эти безумно дороги его семье, так как принадлежали его покойной бабушке. И вот теперь он не знает, что делать, а обвинять в воровстве бедную девушку ему не хочется. Она все-таки сирота, ей и так несладко живется. Нужно ее пожалеть... 
Мой горе-наниматель не знал, что Лиса и Лайса одно и то же лицо, а уж я-то прекрасно знала, что книги в наследство достались именно мне и именно от моей покойной бабушки, которую я очень любила. 
Как мне ни было горько, но я улыбнулась и объяснила, что «некая Лайса» — моя давняя и нежная любовь. К сожалению, безответная. Нужно ли молодому человеку объяснять, кто такие лесбиянки? Да-да, это женщины, которые предпочитают женщин мужчинам. Так как моя дорогая Лайса предпочитает мужчин, а это известный факт, то я вынуждена вздыхать о ней в стороне. Но не позволю ни одному порядочному или непорядочному гражданину ее обижать. Я ревностно наблюдаю за жизнью Лайсы и могу Смело заявить, что занятие воровством никак ей не подходит. 
А вот молодой человек почему-то врет, о чем свидетельствует мой амулет на пальце: взгляните, красный камень кольца стал фиолетовым. Это знак лжи. Еще не самой большой, иначе камень почернел бы, но и не самой маленькой, поскольку камень не голубого цвета. Поэтому молодому человеку лучше уйти подобру-поздорову и к Лайсе больше не приближаться. Иначе ценные вещи его дома обязательно кто-нибудь проведает в ближайшее время. 
Молодой человек все правильно понял. Авторитет Лисы был в городе неоспорим, поэтому с тех пор ни Лиса, ни Лайса его не видели. 
Придя домой в тот вечер, я долго плакала в подушку. До самого рассвета со мной не спал Тимоша, молча сидя рядом. А я выплакивала всю горечь обиды, утрату любви, крушение надежд на счастье, а самое главное — немую, страшную боль предательства. 
Спустя некоторое время я узнала, что он женился на девушке из хорошей семы, которая принесла ему богатое приданое. Время лечит многое, правда, к сожалению, не все. Но моя боль понемногу притупилась. Скорее я силой загнала ее в самый дальний и глубокий уголок сердца и боялась вспоминать о прошлом. 
Только с тех пор, когда мне говорят о любви, в моей памяти всплывают темные, красивые и любимые глаза, глядящие из-под капюшона в ту страшную ночь. И сердце застывает холодной льдинкой. Но этого никто не видит. 
В дверь постучали. Я вынырнула из раздумий и пошла открывать. 
На пороге стояла Кайна, моя соседка и ровесница, и к тому же большая любительница сладкого. Этакая румяная пышечка с задорным взглядом и легким характером. 
— Лайса, не вздумай прятать от меня торт! — своеобразно поздоровалась она и, оттеснив меня с дверного проема, протиснулась в дом. 
Я улыбнулась. Бесцеремонность моей подруги меня веселила, не причиняя особых неудобств, а вот многих людей просто раздражала. Пока я закрывала дверь, Кайна подошла к столу. 
— О, я повешусь на собственной косе! Сегодня этот твой Валес превзошел сам себя! 
Хм, вообще-то каждое произведение «моего» кондитера она встречала с подобным восторгом. А обещание повеситься на собственной косе было излюбленной присказкой Кайны. Я, привыкнув за время нашей дружбы, на эти слова не обращала абсолютно никакого внимания. А вот люди, слышавшие такое впервые, подчас выдавали самые разнообразные реакции. От молчаливого удивления до осенения себя крестным знамением. Меня особенно поразил один смышленый парнишка лет семнадцати, который не удивился, не возмутился, а спокойно заявил, окинув мою подругу ехидным взглядом: 
— Слушай, ты это... косу не порти. Жалко же! Порвется от веса! 
Я тогда согнулась от хохота, глядя на впавшую в ступор подругу. А коса и вправду у нее была дивная. Длинная, намного ниже пояса, цвета воронова крыла, толщиною с кулак. Моя русая растительность тоже могла бы называться косой, но была слегка короче и менее густая. Да и заплетала я ее крайне редко. 
Тем временем Кайна, ничуть не смущаясь, достала тарелку, отхватила себе половину вкуснятины и принялась ее тут же уплетать. Когда на тарелке не осталось ни крошки, подруга довольно похлопала себя по животу и вздохнула: 
— Жаль, все вкусное и хорошее заканчивается быстро! Кстати, ты в курсе — сегодня на площади лошадей продают. Погонщики рано утром в город пришли. Хочешь посмотреть? 
— Почему бы и нет! — ответила я.— Подожди, только кошель возьму. 
ГЛАВА 4
Свободный и красивый, 
С роскошной черной гривой, 
Стремительный и яркий 
Ты стал моим подарком! 
Проклиная стоящую жару, по солнцепеку мы добрались по узким улочкам к центральной площади города. 
Да, продажа была в самом разгаре. Под жарким полуденным солнцем галдящая потная толпа покупателей и любителей просто поглазеть окружила плотным кольцом с десяток лошадей. Протискиваясь сквозь народ, я слышала обрывки разговоров: 
— Эх, жаль, каурую купили! 
— Не стойте на моих ногах! Своих, что ли, не хватает? 
— А эта, видно, смирная... 
— Я тебе щас сама такую кобылицу покажу, быстро мерином станешь! 
— Посмотрите, посмотрите, ну настоящий черт! 
Я покрутила головой в поисках упомянутого черта. Чуть в стороне от всех лошадей три человека удерживали на привязи смоляного беснующегося жеребца. Тот вставал на дыбы, возмущенно ржал, бил копытами по воздуху и старался лягнуть любого, кто находился в пределах досягаемости. Правда, таких дураков не нашлось. Покупатели сторонились черного красавца, предпочитая других, более спокойных лошадок. Меня, разумеется, ноги сразу понесли именно к нему. 
— О, я повешусь на собственной косе! Ты, как всегда, легких путей не ищешь! — донеслось мне вслед. 
Своим громким воплем Кайна вновь обратила на себя возмущенное внимание половины присутствующих. Я же застыла, рассматривая жеребца. 
Красивый! Конь был абсолютно черный, без единого пятнышка. Длинная грива и роскошный хвост блестели и переливались на солнце, сильное тело лоснилось от выступившего пота. 
«Бедный,— подумала я.— Тяжело брыкаться в такую жару! 
Я внимательно следила за животным, стараясь поймать взгляд темно-лиловых глаз. Наконец мне это удалось. Не отрывая взгляда, я осторожно проникла в сознание жеребца. 
— Страшно! Жарко! Устал! Пить! — поймала я беспокойные эмоции. 
«Спокойно, милый,— подумала я.— Сейчас я освобожу тебя». 
Лиловый глаз дрогнул. 
Я подошла к табунщикам: 
— Сколько стоит черный конь? 
Те переглянулись и громко заржали. 
— Детка, тебе жить надоело? Найди более гуманный способ расстаться с жизнью,— заявил один. 
— Кажется, я спросила цену! — Металл, прозвучавший в моем голосе, резко оборвал грубый хохот, заставив погонщиков более заинтересованно взглянуть в мою сторону. 
— Сумасшедшая! — прошелестело в толпе. 
— Тридцать золотых, если денег хватит! — Табунщик показал в издевательской улыбке щербатые желтые зубы. 
— Идет! — Я без колебаний открыла кошель и отсчитала требуемую сумму, принципиально не обращая никакого внимания на явно завышенную цену. Монеты перекочевали в потную ладонь. «С ума сошла! — вопил про себя мой внутренний голос в процессе расплаты.— Это же бешеные деньжищи!» 
Я лишь мысленно посоветовала ему заткнуться. 
— Уводи сама, если такая смелая,— процедил табунщик. 
Я без колебаний приблизилась к коню. Тот всхрапнул, но на дыбы не встал. Я вновь посмотрела в лиловый омут. 
Пойдем со мной, милый! Я дам тебе воду и укрою от жары. 
В мою ладонь легли три шероховатые веревки, на которых удерживали жеребца. Не отрывая глаз, я мысленно продолжила успокаивающий монолог с животным, попутно избавляя его от веревок. Как только в моих руках осталась последняя, народ, стоявший поблизости, бросился врассыпную. Я погладила черную гриву и кивнула, мысленно приглашая коня пойти за мной. Тот переступил тонкими ногами и медленно двинулся в мою сторону. В абсолютном молчании мы вдвоем вышли из толпы. 
Но не успели сделать и десяти шагов, как грянул многоголосый хохот. Я слегка улыбнулась — не удержалась от легкой шалости — на нахальном табунщике, продавшем мне красавца, лопнули штаны. Вследствие чего все присутствующие смогли оценить его рыхлый белый зад и стремительно наливающееся краской лицо. Все правильно, хорошо смеется тот, кто смеется... от души! 
По дороге я напоила коня из фонтана, купила у бойкой торговки сметану и творог (Тимошка обрадуется), и тут меня догнала Кайна. 
— Я повешусь на собственной косе! Такие деньги за коня! Лайса, ты с ума сошла! — без остановки тараторила она. 
Да, деньги были приличные, можно было комнату прикупить. Но мой домик на окраинной уютной улочке, высотой в два этажа и насчитывающий пять комнат, меня вполне устраивал, а конь нуждался в помощи (читай — покупке), иначе дело закончилось бы плачевно. Строптивого коня никто бы не купил, и в итоге, ломая нрав свободного животного, табунщики забили бы коня до смерти. Поэтому с мнением Кайны я была в корне не согласна. 
Купив пирожок с вареньем, я угостила им подругу, и поток ее возмущения быстро прекратился, сменившись жеванием. В тишине мы дошли до нашей улицы. 
— Куда коня денешь? — спросила Кайна. 
Эх, жаль, пирожки не бесконечны, вздохнула я про себя, а вслух ответила: 
— Оставлю в конюшне дядюшки Сойда. 
Дядюшка Сойд держал конюшню в конце улицы. Горожане, которым некуда было девать лошадей, пользовались его услугами, расплачиваясь звонкой монетой, и кони всегда были накормлены и ухожены. 
— Я повешусь на собственной косе! констатировала Кайна, выражая тем самым свое безмерное удивление. 
Упомянутая мной конюшня была не из дешевых. К счастью, мы подошли к ее дому, и подруга, вспомнив о неотложных делах, поспешила уйти. Мы с конем остались вдвоем. Я привязала его к растущему возле дома дереву и быстро внесла покупки в дом, а затем, вернувшись и отвязав животное, открыла портал. Благо на улочке никого из прохожих не наблюдалось. 
Вышли мы на берегу озера в тихом лесу. Мягкий шелест деревьев действовал умиротворяюще, а щебет разноголосых пернатых лесных обитателей приятно ласкал слух. 
Я потянула красавца к озеру. Конь осторожно вошел в воду и припал губами к влаге. Я подождала, пока он напьется, а потом увлекла его поглубже и принялась смывать с него пыль и пот. Красавец тихо отфыркивался, но спокойно принимал мою заботу. 
Искупав коня, я вывела его на берег, сняла веревку, решительно наступив на горло реальному риску потерять красавца, и отпустила животное пастись под тенью стройных деревьев. Сама же разделась до белья, высушила при помощи магии мокрую одежду и уже в одиночестве вошла в прохладное лесное зеркало. Поплыла, вдыхая чистый свежий аромат воды и наслаждаясь минутами покоя. 
Вдруг рядом со мной вынырнула зеленоволосая голова, и на меня уставились бездонные, прозрачно-голубые русалочьи глаза. 
— Привет, Лайса! — прозвенело хрустальным колокольчиком.— Давно тебя не было. 
Изящные прохладные пальчики опасно обвили мою шею, а губы томно прошептали: 
— Я соскучилась... 
Я улыбнулась и ушла под воду, выплывая из русалкиных объятий, и вынырнула чуть поодаль. Озорная кокетка взвизгнула от досады и поплыла за мной. Я заверещала в притворном ужасе и бросилась удирать вплавь. Разумеется, русалка оказалась проворнее и догнала меня за считанные секунды. 
— Милая, ну куда же ты? — ласково ворковала она, плавая вокруг.— У меня к тебе просьба! Доставь, пожалуйста, вот это сама знаешь кому. 
«Этим» оказался крупный жемчуг, завернутый в лист лопуха. 
— Хорошо,— кивнула я, принимая мокрый сверток. 
С Алиеной мы дружили несколько лет. Умница и красавица, она, к несчастью, утонула, а «на суше» остался брат. Достаточно взрослый, недавно сватов засылал на соседнюю улочку. Но сестра о нем помнила, что, кстати, для русалок нехарактерно. Утонув, они напрочь забывали все узы и привязанности. Алиена по возможности старалась передать ему что-нибудь для подержания бюджета или просто весточку. Поскольку мужскому населению встреча с русалками не сулила ничего хорошего, кроме переселения на дно, то, случайно подружившись со мной, Алиена не упускала удобного случая использовать меня в качестве связующего звена. Я охотно выполняла эту миссию, передавая подарки и новости, а также с удовольствием играла в игру, изображая испуганную жертву русалочьего плена. 
Всем известно, что поцелуй русалки выпивал жизнь у представителей мужского пола. Вот только они не возмущались и не удирали, как это делала я, а, наоборот, покорно тонули в бездонных манящих глазах, не замечая, что тонут по-настоящему, навсегда. 
— Скучно! — пояснила подобное поведение Алиена, когда я однажды затронула эту щекотливую тему.— К тому же, дорогая, ты думаешь, утонув, русалка перестает быть женщиной? 
Я не нашлась что ответить. 
Судя по ее рассказам, мужчинам в глубине лесного зеркала жилось неплохо. Забывая о той жизни, которую вели, они становились любящими (растворившись в одних прекрасных глазах, на другие уже просто не обращали никакого внимания) и любимыми (каждая русалка приманивала исключительно понравившегося ей мужчину). 
Наплававшись и попрощавшись с подругой, я повернула к берегу. Меня ожидала встреча в «Веселом трактирщике». Выйдя на берег, я с удивлением и радостью увидела коня, спокойно щипавшего траву. Накинув веревку на сильную шею, я открыла портал и вышла на своей улочке. 
Потратив некоторое время, я определила коня дядюшке Сойду, чему он (дядюшка, а не конь) был несказанно рад. Эту радость я подкрепила двумя золотыми. А также доставила подарок Алиены ее любимому брату. Там с меня взяли клятвенное обещание присутствовать на свадьбе, о дате проведения которой мне сообщат позже. После всего я наконец зашла домой. Тимоши не было. 
Гуляет, видимо, решила я и, наскоро перекусив (не ошиблась — творог отменный), накинула личину и шагнула в портал.