Линда Лейл Миллер
Мой разбойник

ПРОЛОГ

Редемпшн , Невада , 1974 
Кейли Бэрроу исполнилось семь лет, когда она впервые увидела Дерби Элдер в темном неровном зеркале старинного бального зала в доме, принадлежавшем ее бабушке. Тогда Кейли еще не знала его имени. Будучи практичным ребенком, она скорее удивилась этой встрече, нежели испугалась.
Это произошло как раз в ее день рождения. Состоялась семейная вечеринка с участием многочисленных двоюродных братьев и сестер, с разноцветными шарами, с кучей подарков и с огромным тортом в виде мишки. На Кейли было платье в оборочках, ее длинные белокурые волосы были аккуратно приглажены и весело блестели, перевязанные на затылке широким шелковым бантом. В руках она держала самый долгожданный подарок – куклу, которая говорила, когда дергали за веревочку у нее на животе.
Другие дети боялись бывать в бальном зале с его мебелью, закутанной в ткань, как в саван, с величественной люстрой, с молчаливой арфой и старинным мутным зеркалом. Хотя эта огромная комната содержалась в такой же чистоте, как и весь дом, в ней редко бывали, она обычно была закрыта, как священная дань кому‑то или чему‑то, давно ушедшему. Кейли любила это место, возможно, по той же причине, по которой ее кузины не любили его, и использовала его как убежище, когда хотела побыть одна.
В тот день, увидев в зеркале мальчика, Кейли, широко раскрыв от удивления карие глаза, соскользнула со скамейки для рояля и подошла к стене, на которой висело зеркало. Мальчик пристально смотрел на нее, как через гигантское окно. За ним Кейли увидела большую комнату с покрытым опилками полом, с длинной стойкой и старым роялем: Женщина в пестром платье с глубоким вырезом прохаживалась между столов, за которыми сидели ковбои. Эта сцена напоминала эпизод из вестерна, за исключением того, что люди были гораздо более неопрятны, и не было слышно ни звука. Мальчик оглянулся назад, будто хотел посмотреть, не заметил ли еще кто‑нибудь Кейли, потом снова уставился на нее прищуренными глазами. Он был примерно ее возраста, как она полагала, но чуть повыше ее. На нем была странная одежда: брюки по колено из какой‑то грубой ткани, темные чулки, дырявые черные туфли с рваными шнурками и грязная ситцевая рубашка. Его каштановые волосы свисали нечесанными прядями, а глаза цвета светлого янтаря, казалось, озорно блестели, хотя как раз в тот момент в них застыло торжественное или скорее даже настороженное выражение.
Кейли улыбнулась, несмотря на то, что у нее засосало под ложечкой. – Привет, – сказала она.
Мальчик нахмурился и пошевелил губами в немом ответе. Затем он поднял грязную руку и приложил к стеклу. Кейли приложила свою ладонь к его, но вместо тепла его руки ощутила только холодную поверхность зеркала. Кейли охватила глубокая печаль, она ничего не понимала, хоть и была одной из самых смышленых учениц в школе. Они стояли так некоторое время, Кейли не знали точно, как долго, а потом видение исчезло в одно мгновение. Она видела теперь только собственное отражение, отражение старой арфы, принадлежавшей когда‑то сестре ее бабушки, и всей прочей призрачной мебели.
Кейли была относительно счастливым ребенком, единственным отпрыском своих образованных родителей, которые любили ее, но не любили друг друга. День рождения Кейли был исключительным событием в семье Бэрроу и по своей значимости уступал только Рождеству.
Кейли испытывала горькое разочарование из‑за того, что мальчик исчез. Она нисколько не сомневалась в реальности виденного.
Поскольку родители Кейли ушли к друзьям, укладывать ее в постель в тот вечер пришла бабушка. Одри Бэрроу была представительной женщиной; до ухода на пенсию год назад она была практикующим адвокатом. Свои густые рыжие с проседью волосы она всегда забирала в пучок на затылке. А глаза у бабушки были точно того же цвета, что и у Кейли. Они были «родственными душами», как любила говорить бабушка, слепленными из одного теста.
– Зеркало в бальном зале волшебное, – сообщила Кейли.
Кейли знала, что бабушке можно сказать напрямик все, что хочешь. Она не любила, когда ходили вокруг да около.
Одри подняла бровь. На ее лице уже появились старческие пятна, и его порядком избороздили морщинки, но для Кейли она была красавицей.
– Вот как?
– Я видела в нем мальчика. И танцующих девушек. И ковбоев.
– Хм‑м, – задумалась бабушка.
– Это не выдумки, нет, – заверила Кейли, предвидя возражения.
– А я и не говорила, что это выдумки, – поспешила успокоить ее бабушка.
Она переехала в этот дом около сорока лет назад, выйдя замуж за дедушку Кейли. Бальный зал тогда еще использовали в качестве гостиной, и бабушка танцевала в нем в подвенечном платье с молодым красивым мужем. Кейли видела фотографии, запечатлевшие это торжество. Они хранились в одном из многочисленных альбомов, которыми были заставлены полки кабинета.
– Но ты ведь и не сказала, что это не выдумки, – резонно заметила Кейли.
Она как никак родилась в семье юристов: ее мать работала помощником окружного прокурора в Лос‑Анджелесе, а отец, младший сын бабушки, недавно стал компаньоном большой фирмы, специализировавшейся по недвижимости.
Бабушка улыбнулась немного задумчиво.
– Нет, – согласилась она, поглаживая отделанное кружевом розово‑белое льняное покрывало на постели Кейли.– Не сказала, – она тихо вздохнула. – Я сама мельком видела что‑то в этом зеркале – всего лишь краешком глаза. Это всегда происходило так быстро, что я думала, это всего лишь мое воображение.
– Я видела бар, – сказала Кейли, – как иногда показывают по телевизору, только грязнее.
Бабушка чуть повела бровью, услышав это.
– Этот дом был построен на месте заведения, которое называлось «Голубая подвязка», насколько мне известно. Бальный зал – единственная сохранившаяся часть старого строения.
Кейли зевнула, зарывшись в подушки, утомленная этим долгим счастливым днем. Они заключили молчаливый уговор: все, что Кейли видела в зеркале, будет их секретом – ее и бабушки. Родители Кейли считали, что у девочки слишком развито воображение, и она порой принимает за реальность плоды собственной фантазии.
На следующий год Кейли провела лето у бабушки, поскольку ее родители были связаны по рукам и ногам неотложными делами. Как только Кейли распаковала чемоданы и переоделась в майку и джинсы, она написала свое имя на листке бумаги задом наперед и побежала в бальный зал.
В зеркале почти сразу же появился мальчик крепкого сложения, в грязной одежде, он как будто ждал ее. Сощурив глаза, он смотрел на буквы, аккуратно выведенные на листе, который Кейли держала перед зеркалом. Потом подошел к стоявшему рядом столу и вернулся со старомодной грифельной доской и куском мела и торопливо вывел на доске ИБРЕД. Кейли сначала растерялась, но быстро сообразила: нужно читать задом наперед Дерби. Его звали Дерби. Это наполнило ее странной пьянящей радостью.
Тем летом Кейли часто видела его – почти каждый день. Если видение не появлялось, это тревожило ее. Иногда бывало, что она видела Дерби: он играл в карты с женщинами, одетыми в убогие платья и смешно накрашенными, разгребал опилки на полу или протирал длинную стойку бара, но когда его взгляд падал на зеркало, то по отсутствующему выражению его глаз было ясно, что он не видит Кейли.
Ей не нравилось ощущать себя невидимой, особенно невидимой для Дерби Элдера. Кейли тогда казалось, будто она вообще не существует. «Это чепуха и ничего больше», – много раз твердо повторяла она себе. И все же тем долгим, жарким, сонливым летом Кейли впервые испытала ощущение, которое мучило ее потом в зрелые годы, тревожное ощущение, что она иллюзорная, нереальная – всего лишь проекция другой, лучшей, более сильной Кейли.
Хотя это и беспокоило Кейли, она не делилась своими переживаниями ни с бабушкой, ни тем более с кем‑то другим. Она никогда не упоминала о мальчике в зеркале.
Осенью ее родители решили развестись. Мать Кейли переехала в Париж, устроившись в крупную международную корпорацию, а отец уехал в Орегон, где работал адвокатом и жил с женщиной по имени Рейнбоу, которая умела предсказывать судьбу и имела четверых детей от предыдущего брака.
Кейли отправили в художественную школу‑пансион в Новой Англии. Ее друзья и кузины остались далеко, в Лос‑Анджелесе, и она чувствовала себя ужасно несчастной. Мучившее ее ощущение, что она не более материальна, не более осязаема, чем тень, дрожащая на зыбкой поверхности воды, проникало ей глубоко в душу и, в конце концов, овладело всем ее существом.
Когда наступили зимние каникулы, Кейли отклонила приглашения обоих родителей и заявила, что хочет поехать к бабушке в Редемпшн. Наконец был достигнут компромисс: она провела день Благодарения в Нью‑Йорке с матерью, с тетей и дядей, а на Рождество полетела в Неваду, чтобы присоединиться к отцу, Рейнбоу и ее детям.
Бабушка встретила самолет Кейли в Лас‑Вегасе одна и привезла ее в Редемпшн. Отец так и не приехал. Рейнбоу страдала от мигрени и должна была несколько дней лежать в темной комнате, – так объяснила ей бабушка, когда они остановились перекусить в дороге гамбургерами и картошкой по‑французски.
Кейли не подала виду, что ее обрадовало изменение планов, но не сомневалась, что бабушке это было известно, – от нее трудно было что‑то скрыть.
В доме, который Кейли считала родным, в бальном зале, ее ждала четырнадцатифутовая ель, все еще влажная, со свежим запахом ее родных высокогорий. Мастер на все руки, мистер Кингсли, развесил тысячи крошечных фонариков на ее пышных ветках, но работа по украшению елки многочисленными игрушками, которые делались и собирались поколениями, была оставлена до приезда Кейли.
Вечером, когда закончился ужин, и елка была украшена, и даже бабушка внесла свою лепту, взобравшись на высокую стремянку, чтобы достать до верхушки елки, Кейли сидела одна в темном зале и с восхищением смотрела на мигающие фонарики и блестящие украшения. Она хотела жить у бабушки в Редемпшне, пока не стала бы взрослой, но здоровье пожилой женщины ухудшалось, и бывали дни, когда артрит приковывал ее к постели. Никто не реагировал на намеки Кейли о том, что она могла бы быть полезной, ведь ей было уже почти девять лет, и, в конце концов, она отказалась от них.
Кейли сидела и размышляла о том, что у нее нет настоящего дома, нет места, к которому она была бы привязана, и ощущала себя более призрачной, чем когда‑либо. Вдруг Кейли резко повернула голову, ее сердце екнуло и замерло в предчувствии чего‑то. Дерби был здесь. Он переводил удивленный взгляд с нее на елку и опять на нее.
Он подрос. Его волосы стали длиннее, а левую щеку украшала ссадина. Он произнес ее имя, Кейли поняла это по движению его губ. Она почувствовала, как их души соприкоснулись.
Кейли поднялась с кресла, подошла к зеркалу и прислонилась лбом к стеклу, словно хотела проникнуть в него, – так сильно влекло ее к мальчику. Она прижала ладони к холодной поверхности зеркала, едва сдерживаясь, чтобы не сжать пальцы в кулак и не ударить по преграде, которая отделяла ее от Дерби, застывшего в той же позе, что и она, охваченного тем же желанием. Какая‑то безыскусная нежность ощущалась в его движениях.
– Дерби, – шептала Кейли.– О Дерби, мир развалился, я всего лишь видимость, я не реальный человек.
Она говорила и говорила, изливая все, что накопилось у нее на сердце, а когда эмоциональный поток иссяк, она почувствовала облегчение. Хотя Дерби и не мог слышать ее, он, казалось, все понял, он знал, как ей грустно и одиноко. Она чувствовала, что не безразлична ему, и это было самым главным.
Они долго стояли так, осязая, и не осязая друг друга. А когда вошла бабушка и включила свет, Дерби мгновенно исчез. Кейли повернулась, ослепленная светом и собственными слезами. Бабушка подбежала к ней, обняла, целуя в затылок.
– О, дорогая, – взволнованно шептала бабушка.– Дорогая моя. Мне так жаль.
Она не спросила Кейли, почему та стояла, прислонившись к зеркалу, и плакала. Конечно, у нее были свои мысли на этот счет, а Кейли не пыталась объяснить ей это ни тогда, ни позже. Это было слишком личное, слишком дорогое, чтобы делиться этим с кем‑то, даже с бабушкой.
В течение последующих лет Кейли навещала бабушку всякий раз, когда могла. Повзрослев, она стала видеть яркие, головокружительные, захватывающие дух сны о Дерби, независимо от того, была ли она в Редемпшне или где‑то далеко, но к своему сожалению, в зеркале она видела его все реже и реже.
Когда Кейли было двенадцать, и она училась в школе искусств, ее мать погибла в автомобильной аварии в Европе. Отец умер год спустя от гриппа, а через шесть месяцев не стало и бабушки. Дом в Редемпшне закрыли, в нем никто не жил.
Зеркало стало просто зеркалом, темным и пустым. А Кейли, которая жила теперь в Лос‑Анджелесе, была помолвлена с мужчиной, которого должна была любить, но не любила, и всеми силами старалась забыть Дерби. Но он то и дело приходил к ней в воспоминаниях, когда она бодрствовала и когда спала, работала или отдыхала, и чем дольше Кейли была вдали от Редемпшна, тем более эфемерной ощущала она себя.

ГЛАВА 1

Редемпшн , настоящее время 
Элегантный старинный дом, в котором наследники оставили только кровать, несколько коробок с бумагами и книгами и арфу двоюродной бабушки Марты, окружил Кейли Бэрроу зияющей пустотой, когда она вошла в переднюю с одним чемоданом в руке.
Кейли кусала нижнюю губу, стараясь сдержать слезы. Она испытывала смешанные чувства: она всегда любила это место, у нее были связаны с ним неизменно счастливые переживания, но эта немая пустота была мучительным напоминанием о смерти родителей и бабушки. Кейли вздохнула.
Она владела небольшой художественной галереей в Лос‑Анджелесе, продавала картины и скульптуры и уже пять лет серьезно встречалась с Джулианом. У нее не было недостатка в деньгах, она унаследовала от родителей приличное состояние и удачно вложила его. Ей не за чем было держаться за огромный старый дом в полупризрачном городке в штате Невада, в пятидесяти милях от которого ничего нет, но Кейли не могла расстаться с этим местом.
Особняк пришел в полный упадок. С ним нужно было что‑то делать – восстановить и продать, или превратить в своего рода приют, или передать в дар местному историческому обществу, если такое имелось... Или самой переехать сюда и спокойно заниматься скульптурой.
Кейли покачала головой. О последнем, конечно, не могло быть и речи. Она не могла сбросить со счетов галерею, друзей... и Джулиана. Он был преуспевающим детским хирургом, и никогда не отказался бы от своей успешной практики и не переехал в такой маленький городок, через который не ходили даже товарные поезда. Кейли ощутила прилив раздражения, но быстро подавила его. В конце концов, ей было уже тридцать лет, и она хотела иметь детей. А для этого был нужен муж, на роль которого вполне подходил Джулиан.
Кейли подняла чемодан и опять вздохнула. Она не то чтобы не любила его – он был милым, серьезным и даже был хорош собой.
Но где та безумная страсть, которую она ждала? Где поэзия, где романтика?
Где Дерби?
Внизу, у широкой лестницы, ведущей на второй этаж, была высокая двустворчатая дверь в бальный зал. Кейли бросила на нее взгляд и ей вспомнились фотографии бабушки в подвенечном платье и дедушки во фраке, которые когда‑то танцевали в этом зале. Странно, случайный ветерок пробежался по струнам арфы бабушки Марты, и Кейли показалось, что звуки складывались в короткую веселую мелодию.
Слегка нахмурив лоб, она снова поставила чемодан, в который уже раз глубоко вздохнула и, расправив плечи, вошла в бальный зал. Она посмотрела на арфу большой инструмент, когда‑то великолепный, как и сам дом, но теперь пришедший в негодность.
Кейли понимала, что просто оттягивает время. Она не переставала думать об этой комнате и о зеркале на стене с того дня, когда последний раз была здесь несколько лет назад. Тогда ее искушал соблазн продать дом. Но у нее не хватило духу, хотя рынок недвижимости процветал, а дядюшки и кузины дружно подталкивали ее к этому, ведь продажа сулила немалые деньги.
Она не видела Дерби во время того визита. Не было никаких признаков его присутствия ни в день заупокойной службы по ее отцу, ни после похорон бабушки. Она расценивала это как предательство, что лишь усугубляло ее безутешное горе.
Кейли сделала над собой усилие и подошла к зеркалу, ступая по пыльному мраморному полу. Она встала как раз у того места, где впервые увидела Дерби в свой седьмой день рождения.
Ничего.
Слезы неожиданно навернулись на глаза Кейли.
– Где ты? – шепотом спросила она.
Что‑то невидимое коснулось струн арфы, над головой нежно, почти мистически, зазвенели в ответ хрустальные слезинки люстры. Приятный холодок пробежал по спине Кейли. Конечно, она была одна.
Кейли печально улыбнулась и повернулась к зеркалу. То, что она увидела, заставило учащенно забиться ее сердце. Все еще не было никаких признаков присутствия Дерби, но опять был салун, заполненный типами сомнительного вида в полотняных пыльниках, мятых ковбойских шляпах и грязных сапогах, со свалявшимися волосами и изрытыми оспой лицами. На небольшом помосте, в конце зала, три женщины, едва прикрытые одеждой и ярко накрашенные, исполняли двусмысленный танец, в то время как маленький мужчина в котелке, в нарядных брюках и с подтяжками поверх рубашки стучал по клавишам старого рояля. Толстый усатый бармен протирал бокалы, а другие мужчины играли в карты за столиками, большинство из них имели при себе длинноствольные пистолеты, висевшие на поясе, в потертых кобурах.
Живая картина была абсолютно немой, но Кейли чувствовала едва уловимую вибрацию звука и энергии, словно сцена была лишь чуть‑чуть за пределами слышимости. Все пестрело яркими красками. Вдоль столов ходили женщины, разнося пиво и виски, вызывающе разнаряженные, похожие на экзотических птиц.
Кейли вдруг ужасно захотелось оказаться по ту сторону зеркала, войти в другой мир, как Алиса из сказки. Она отступила на шаг, с трудом подавив это желание. Ее собственное отражение, отражение высокой, стройной, светловолосой женщины в голубых джинсах, в белой ситцевой рубашке и легкой твидовой спортивной куртке было смутным и прозрачным. Словно она была призраком, а не давно умершие люди по ту сторону зеркала.
Неприятное чувство нереальности, которое она так часто испытывала, усилилось, у нее даже закружилась голова. Затаив дыхание, Кейли смотрела сквозь свое отражение на сцену, которая открывалась за ним. Она отошла еще на шаг. Инстинктивно Кейли знала, что ковбои, танцующие девушки и бармен не были призраками или галлюцинацией; они были совершенно реальны и занимались своими делами в своей временной нише, абсолютно не подозревая о ее присутствии. Только Дерби, думала она с горечью, мог видеть ее.
Где же он?
Кейли хлопнула себя по щекам тыльной стороной ладони. «Может, он умер», – подумала она. То, что она наблюдала, явно происходило в девятнадцатом веке, а уровень смертности был тогда очень высок. Люди страдали от жестоких убийц: оспы, тифа, холеры, чахотки – всего не перечесть. Мужчины носили при себе пистолеты и не стеснялись пускать их в ход. Кейли невольно покачала головой, отгоняя мысль о смерти Дерби. Почти в тот же самый момент ей в голову пришла идея заглянуть на старую часть городского кладбища – место, которое она всегда обходила стороной, когда приезжала навестить могилы отца и бабушки. Если только Дерби не уехал из Редемпшна, чтобы никогда больше не вернуться – что, собственно, было вполне возможно, – то на кладбище должен быть надгробный камень с его именем и датой смерти.
Зрелище в зеркале стало угасать, и Кейли снова приблизилась к нему, бессознательно прижала ладони к стеклу, словно пытаясь удержать, остановить всех этих незнакомцев. Через мгновение она опять отступила и стерла пыль с ладоней. Она вышла из зала с чувством обиды и горечи.
Однажды, в Лос‑Анджелесе, Кейли была на приеме у психиатра и рассказала ему о зеркале. Он диагностировал феномен «аутогенной галлюцинации», состояние, зачастую связанное с мигренью. Кейли объясняла, что у нее никогда в жизни не было головной боли, достаточно серьезной, чтобы ее можно было назвать мигренью. Доктор выписал ей таблетки от головной боли. Она выбросила рецепт в мусорную корзину за дверью кабинета.
Даже сейчас Кейли не сомневалась в своем здравом рассудке. Да, она была скульптором, творческой натурой, и у нее было очень богатое воображение. Джулиан говорил, что правое полушарие ее мозга гораздо активнее левого, он называл ее «безнадежно правосторонней». Но Дерби и салун «Голубая подвязка» не были иллюзией. Только где они?
Кейли вошла в свою детскую комнату, с неприязнью посмотрела на голый матрас на узкой кровати с балдахином. В этот момент зазвонил сотовый телефон. Зная, что это Джулиан, Кейли колебалась некоторое время, потом достала из сумочки электронное чудо техники и поднесла к уху.
– Привет, Джулиан, – сказала она.
Не звучал ли ее голос слишком раздраженно? Она надеялась, что нет, потому что Джулиан не заслуживал недружелюбного обхождения. Он беспокоился о ней, он всегда был заботливым.
Джулиан засмеялся, и Кейли представила его в коридоре лос‑анджелесского госпиталя в халате, со стетоскопом на шее и в тщательно отглаженных брюках. Его темные волосы всегда аккуратно причесаны, не зависимо от того, насколько суматошным выдался день. Таким уж он был – немного надменный доктор Джулиан Друри, талантливый хирург, творивший чудеса.
– Я, наверное, должен быть рад, что ты не ждешь звонка от другого мужчины, – весело заговорил Джулиан.
Кейли сдержала вздох.
– Меня интересует только один мужчина, – произнесла она с некоторой дерзостью в голосе.
«Если не принимать в расчет твою странную одержимость Дерби Элдером», – насмехалось над ней ее второе «я», которое обычно молчало и ни во что не вмешивалось.
– Как доехала, дорогая?
– Дорога слишком долгая, – ответила Кейли. – Почувствую себя лучше, только когда приму душ и поем чего‑нибудь.
Она посмотрела на часы – было около четырех, – потом на кровать, на которой лежал еще не распакованный чемодан. Может, ей поселиться в мотеле, всего на несколько дней, пока к дому не будут подключены все удобства, и пока она не купит раскладушку, одеяла, простыни, подушки. Она так спешила вернуться сюда, что не позаботилась о том, на чем будет спать.
С Джулианом такого, конечно, не случилось бы. Он все спланировал бы заранее, заказал бы номер в мотеле. «Нет, – с грустью подумала Кейли.– Вся эта поездка была, по его мнению, глупостью; он бы вообще никогда не вернулся сюда, будь он на ее месте».
– Знаешь, что тебе следует сделать, по‑моему? – спросил он, отрывая ее от раздумий.
«Да, – подумала Кейли. Джулиан имел самые добрые намерения, но он был такой педантичный. – Ты уже тысячу раз говорил мне это и сейчас скажешь опять. И я выслушаю, потому что я так хочу полюбить тебя».
– Что? – спросила она дрогнувшим голосом.
– Хорошо выспаться, нанять агента по недвижимости, чтобы он продал этот дурацкий дом, и сразу же вернуться в Лос‑Анджелес. Твоя жизнь здесь, Кейли. Со мной.
У нее разболелась голова, и, кроме того, ее злило, что Джулиан назвал дом ее бабушки дурацким, хотя ни разу не видел его, но она слишком устала, чтобы спорить с ним.
– Это не так просто, Джулиан, – спокойно ответила Кейли. – Дом требует ремонта, и к тому же Редемпшн отнюдь не центр страны. Никто не горит желанием приобретать здесь собственность.
– Так найми плотников и маляров и возвращайся, – раздраженно сказал Джулиан. – Отдай дом городу под библиотеку или бесплатную клинику, взорви его или сожги. Только избавься от него.
Кейли ответила не сразу. Она терпеть не могла ссориться с ним.
– Какое тебе дело до того, что у меня есть этот старый дом? – спросила она насколько могла сдержанно. – Ты ведь вкладываешь деньги в недвижимость по всей стране.
– В том‑то и дело, – возразил Джулиан с оттенком снисходительности в голосе. – Я делаю вложения. А владение полуразвалившимся старым склепом в городе призраков не самое удачное распоряжение капиталом, Кейли.
Кейли закусила губу.
– Давай поговорим об этом в другой раз.
– Когда, если не сейчас?
– Джулиан, у меня болит голова. Я устала и ничего не соображаю. Поэтому давай закончим разговор, я нажимаю на кнопку. До свидания, Джулиан. Я позвоню тебе через пару дней.
Его вздох долетел до далекого спутника и был послан обратно, к уху Кейли. Она представила себе весь этот процесс и удивилась его скорости.
– Извини, дорогая. Ты права – сейчас не время говорить о чем‑то важном. К тому же меня вызывают, я, пожалуй, пойду. Отдохни немного, Кейли.
На этом разговор закончился.
Рассерженная скорее на себя, чем на Джулиана, Кейли выключила телефон и положила его обратно в сумочку. Опять подняв чемодан, она вышла из своей детской спальни и спустилась к машине. Она проехала мимо мотеля «Шейди Лейн» по дороге на кладбище и улыбнулась сама себе. «Здесь нет консьержа, – подумала она, – нет обслуживания в номерах, нет мини‑бара, но хотя бы можно будет получить чистую постель». У дверей мотеля светилась надпись: «Есть свободные места».
Добравшись до кладбища, Кейли, прежде чем направиться к поросшей сорняками старой его части, навестила могилы отца и бабушки.
Старое кладбище представляло собой довольно жуткое зрелище: покореженные памятники, едва сохранившиеся кресты, кое‑где плиты с именами, но все покрыто грязью и травой. Некоторые могилы были обнесены белым камнем или битым кирпичом, многие исчезли совсем. Прошло больше часа, прежде чем Кейли нашла могилу Дерби Элдера на участке, принадлежавшем семейству, носившему фамилию Каванаг. На памятнике в виде солнечных часов, наполовину поросшем мхом, было выгравировано его имя.
Кейли не удивило это вещественное доказательство того, что человек по имени Дерби Элдер действительно жил когда‑то. Возможно, рассуждала Кейли, Дерби был женат на женщине с фамилией Каванаг. Или, может, Каванаги были его родственниками по материнской линии. В любом случае она ни разу не слышала, чтобы бабушка упоминала эту фамилию, и это было странно, ведь бабушка была знатоком богатой истории Редемпшна. Кейли почти благоговейно коснулась надписи с именем, которая была сделана большими рельефными буквами, просто и скромно. Наконец, вздохнув, она смела мусор, чтобы посмотреть на даты под именем.
РОДИЛСЯ В 1857 г. УМЕР В 1887 г.
Горло Кейли сдавило рыдание, в глазах застыли слезы. Это было просто глупо стоять на коленях среди заросших сорной травой могил, оплакивая человека, который умер больше века назад. Что сказал бы Джулиан, если бы увидел ее сейчас? Слабая улыбка скользнула по губам Кейли, несмотря на овладевшую ею скорбь. Она тяжело поднялась, отряхнула испачканные руки. Джулиан, вероятно, сказал бы с насмешкой в глазах, что ей нужно подумать над пересадкой левого полушария, поскольку ее собственное совсем не функционирует.
Перед тем как отправиться в мотель «Шейди Лейн», Кейли сделала остановку на заправочной станции, чтобы вымыть руки и причесаться.
Купив сандвич с сыром в баре кегельбана на противоположной от мотеля стороне улицы, Кейли вошла в свой номер, закрыла дверь на задвижку, разделась и приняла душ. Освежившись, она надела ситцевую ночную сорочку, почистила зубы и без сил упала на кровать. По телевизору ничего не было, кроме глупой комедии и пошлого шоу на затасканные темы, и Кейли скоро уснула. Она видела какие‑то сумбурные, отрывочные сны, которые не смогла бы вспомнить утром.

Сан‑Мигель , Северная Мексика , 1887 г. 
Когда они, наконец, нашли Дерби Элдера, он играл в покер на раздевание с тремя проститутками и торговцем корсетами и проигрывал. Он остался в одних кальсонах и сапогах, что не удивило его выведенных из себя и утомленных поисками сводных братьев.
– Проклятье, Дерби! – прорычал Уилл Каванаг, снимая шляпу и с досадой хлопая себя ею по бедру.– Почему, черт возьми, ты заставляешь нас бегать за тобой по всей Мексике, как будто мы пытаемся отловить тебя, чтобы повесить?
Дерби прищурил глаза, но не оторвал их от карт. Он подозревал, что торговец блефует, а дьявольский блеск в темных глазах Марии говорил, что у нее началась полоса везения. Но она не стала бы снимать с него сапоги, если бы он проиграл.
– А тебе, Саймон, есть что сказать? – спросил он, зажав в зубах сигару.
Старший из трех братьев, Саймон, был начитанным человеком, он получил хорошее образование на Востоке. Саймон чертовски устал от погони за внебрачным сыном своего отца, презревшим сыновний долг.
– Если бы дело было за мной, – ответил Саймон, я повесил бы тебя прямо здесь.
Дерби засмеялся и почесал заросший щетиной подбородок. Мария даже бровью не повела.
– Я выхожу, – сказал торговец, вероятно, нервничая из‑за неожиданного появления и грубости Уилла и Саймона.
Он бросил карты, взял свою сумку, полную товара, из которого он за время игры лишился подвязок и кружевного бюстгальтера, и ушел.
Мария окинула взглядом наследников Ангуса Каванага, отметив про себя неизменную веселость Уилла и приятную внешность Саймона. Чуть заметная улыбка пробежала по ее губам, и она снова сосредоточилась на игре. Двое других игроков, Агнес и Консуэла, молча побросали карты. Мария подвинула фишки на середину стола.
– Какова твоя ставка? – промурлыкала она, зная, что Дерби нечего было поставить.
Он разложил карты: три десятки и пара двоек. Мария ухмыльнулась и раскрыла свои: четыре валета.
– Черт, – буркнул Дерби.
– Жалко время на тебя тратить, – презрительно бросил Саймон.
– Я тоже не пылаю к тебе любовью, – процедил сквозь зубы Дерби.
Он еще ни разу не взглянул на братьев. Может, если бы он подольше потянул время, они выпили бы немного и отправились домой, в Неваду? Но Дерби знал, что это настолько же вероятно, как если бы Мария попросила его снять сапоги. Впрочем, прежде чем она успела что‑то сказать, Саймон швырнул перед ней горсть серебряных монет.
– Игра окончена, – сказал он. – Бери свой выигрыш и проваливай.
Мария посмотрела на деньги – порядочная сумма для нее, – потом перевела взгляд на Дерби. С лукавой улыбкой и блеском в темных глазах, словно на секунду задумавшись над выбором, она сгребла добычу, кивком подала девушкам сигнал убираться и исчезла. Дерби остался наедине со своими братьями в маленькой комнате в одних кальсонах и сапогах. Он почесал шею – игра длилась несколько часов, он устал и был чертовски зол – и, наконец, повернулся к Уиллу и Саймону.
Уилл, голубоглазый, белокурый, неторопливый, прислонился к стене, сложил на груди загорелые руки и уставился на дверь, за которой только что скрылись Мария и ее подруги. Нетрудно было догадаться, о чем он думал.
Саймон же застыл в напряженной позе как петух перед боем: руки в боки, откинув назад полотняный пыльник. У него были темные волосы, довольно длинные, они залезали ему за воротник, и необычные серебристые глаза, которые могли пригвоздить человека к стене, как лезвие шпаги. Говорили, что он похож на мать, легендарную красавицу из Тайдвотера, которая давно покинула этот мир, не перенеся тягот суровой жизни на Диком Западе.
Уилл внешне был похож на Ангуса или, по крайней мере, на Ангуса в молодости, каким тот был запечатлен на портрете, висевшем над камином в большом кабинете на ранчо Трипл Кей. Но приветливый нрав Уилла был его собственным. Ангус же был не более приветлив, чем гризли, которому воткнули в зад палку.
Дерби вздохнул и потянулся за штанами, которые валялись на кресле в углу комнаты. Что касается его, то он вообще не был ни на кого похож.
– Ты должен вернуться, – сказал Уилл. Дерби натянул штаны и застегнул их.
– Черта с два! – ответил он.
– Старик болен, – промолвил Саймон. Что‑то было в его голосе усталость, горе, – что сразу заметил Дерби.
– Что значит болен?
Дерби почувствовал тревогу. Ведь ему всегда казалось, что Ангус будет жить вечно. Он обрезал манильскую сигару и бросил кончик на треснувшее блюдце.
– Отец хочет тебя видеть, – вставил Уилл. Его лицо было бледным под слоем дорожной пыли, и на нем не было выражения ненавистного Дерби простодушия, которое обычно придавало Уиллу вид ребенка‑переростка, замышлявшего шалость. – Он уже десять дней прикован к постели задыхается, у него болит грудь.
Дерби схватил рубашку и стал торопливо надевать ее, повернувшись спиной к законнорожденным сыновьям Ангуса Каванага.
– Думаю, вам не следовало оставлять его, – сказал он, застегнув портупею и закрепив кобуру на бедре. Его голос звучал хрипло, несмотря на все усилия скрыть волнение. – Не понимаю, чего он от меня хочет. Он и я, мы давно все решили.
Едва он успел договорить, как кто‑то схватил его за плечи, резко развернул и швырнул к стене. Дерби и Уилл часто дрались, когда были мальчишками, и даже став мужчинами, но сейчас Дерби увидел перед собой Саймона. Он чуть не пристрелил его, инстинктивно схватившись за пистолет. Старший брат, обычно не склонный к применению силы, стоял достаточно близко, чтобы Дерби мог попасть в него, даже не целясь. Глаза Саймона цвета ртути сверкали гневом.
– Ты перед ним в долгу, никчемный болван, и если ты сам не поедешь, клянусь Богом, я зашью тебя в саван, взвалю на кобылу и доставлю домой!
Домой. Для Дерби домом был салун «Голубая подвязка», его матерью – проститутка из публичного дома. Единственное, чего ему не хватало здесь, так это образа девушки, которую он видел в зеркале на стене бара. Долгое время он думал, что она ангел с большими нежными глазами и блестящими белокурыми волосами; теперь он считал, что это была иллюзия, плод воображения одинокого ребенка. Но все равно он скучал по ней.
– Ты имеешь в виду Трипл Кей? – спросил он подчеркнуто сухо.
Название ранчо всегда задевало его: оно подразумевало троих Каванагов – Ангуса, Уилла и Саймона. Там не было места для сына проститутки.
Саймон испустил громкий вздох и запустил руку в волосы. Его черная шляпа лежала на столе для покера.
– Да, – сказал он с преувеличенным спокойствием, – именно это я имею в виду.
Уилл стоял с опущенной головой.
– Он умирает, – произнес Уилл голосом, тронувшим Дерби.
Но эти слова не могли ничего изменить. Ангус был высокий широкоплечий мужчина с гривой седых волос и с выносливостью буйвола, но людям свойственно стареть.
– Ты бы лучше сказал ему остальное, – добавил Уилл, обращаясь к Саймону.
– Что остальное? – насторожился Дерби, сощурив глаза и тыча пальцем в грудь брату.
Саймон снова провел рукой по волосам.
– То, что касается твоей матери, – сказал он.
– Что ты имеешь в виду?
Но ответил не Саймон, а Уилл.
– Она умерла, Дерби. Это случилось как раз перед тем, как слег отец. Умерла от какой‑то лихорадки, – он замолчал, задержал дыхание и громко вздохнул. – Мне жаль.
Ярость и еще какое‑то чувство, похожее на горе, нахлынули на Дерби, полностью очистив сознание от хмеля. Он толкнул Саймона в грудь, едва не сбив его с ног. Саймон не пытался защититься.
– Почему ты сразу не сказал мне, что Хармони умерла?
– Успокойся, – виновато пробормотал Уилл. – Такие новости нелегко сообщать.
Дерби опустил руки и отвернулся. Хармони Элдер была проституткой, хозяйкой борделя, не было смысла отрицать это. Но все же она по‑своему была хорошей матерью и гордой женщиной. Ее бизнес процветал, и она держалась за него.
– Нужно что‑то делать с «Голубой подвязкой», – тихо сказал Саймон. – Даже если ты не поедешь на ранчо к отцу, ты должен уладить дела матери.
У Дерби защипало глаза; наверное, от сигарного дыма, наполнившего маленькую комнату, решил он. Он выругался про себя себя, но не потому что ему нужно было возвращаться в Редемпшн. Дерби обещал Хармони, что когда придет время, он выполнит ее волю, хотя и не знал, что она подразумевала под этим, да его это никогда и не интересовало. И вот время пришло.
– Хорошо, – ответил он. – Только дайте мне собрать вещи и уплатить по счетам.
– Подождем до завтра, – сказал Саймон непривычно мягко для него.
Он положил руку на плечо Дерби, потом подумал и убрал.
– Кажется, дождь собирается, – предположил Уилл.
Он, в отличие от Саймона, никогда не стремился на восток и не учился замысловато выражаться. Младший из двух законнорожденных сыновей Ангуса Каванага слишком любил ранчо, чтобы покинуть его. И Дерби вполне понимал Уилла – Трипл Кей было чудесным местом: почти семьдесят тысяч акров леса и пастбищ, включая два действующих серебряных прииска. Главный дом ранчо был большой, настоящий особняк по редемпшнским масштабам, но Саймон и Уилл уже давно жили каждый под своей собственной крышей. Уилл был женат, Саймон же был вдовцом и жил со своей маленькой дочкой. Дерби завидовал тому, что у них были собственные дома и семьи гораздо больше, чем их деньгам или отеческой любви старика Каванага.
– Да, – запоздало согласился Дерби. – Наверное, будет дождь. Можете переночевать в отеле, ниже по улице. Там достаточно чисто и прилично кормят.
– Утром отправимся на север, – сказал Саймон.
Хотя это было сказано как утверждение, Дерби знал, что на самом деле это вопрос. Он кивнул.
– Можешь поесть с нами, – неуверенно предложил Уилл.
Уилл всегда был миролюбивым человеком и нравился Дерби, хотя он никогда не признавался себе в этом.
– Я не нуждаюсь в вашей благотворительности, – огрызнулся Дерби.
– А мы надеялись, ты заплатишь, – ухмыльнулся Саймон.– Я только что отдал почти все мои деньги той проститутке, кстати, она жульничала. А жену Уилла, Бетси, ты знаешь – она никогда не выпустит его из поля зрения больше чем с двумя монетами в кармане.
При других обстоятельствах Дерби улыбнулся бы. Единственное, чего ему безумно хотелось, так это снова увидеть в зеркале Кейли Бэрроу, когда он вернется в «Голубую подвязку». Будучи ребенком, он видел ее время от времени, но вот уже несколько лет, как Кейли не показывалась. Фактически с тех пор, как он связался с братьями Шинглер. Она была его фантазией и не более того, но он жаждал увидеть ее снова, где‑то в глубине своего сердца Дерби испытывал мучительную тоску по ней. Сейчас, когда он узнал о том, что умерла его мать и что человек, который произвел его на свет, тоже скоро сойдет в могилу, именно в Кейли он хотел найти утешение.

Подключение света и воды к старому дому заняло три дня. Кейли спала в бальном зале на раскладушке. Она давно не чувствовала себя такой счастливой. Мир и покой казались блаженством, и она с удовольствием отключила бы телефон, если бы не боялась, что Джулиан очень расстроится, если не дозвонится до нее. Он тогда послал бы в Редемпшн поисковую группу или примчался сам.
Ей не хотелось никуда ехать, ну разве что в Лас‑Вегас, ближайший крупный город, чтобы купить глину и новый набор инструментов для ваяния. Ее руки чесались от желания работать, создать что‑то новое, воплотить то, что рождалось у нее в душе.
Надвигалась буря, извещая о себе громом и грандиозными вспышками молний. Кейли стояла у стеклянных дверей в дальнем углу бального зала, ела чили из картонной коробки и наблюдала приход грозы, когда зазвонил телефон. Она взяла трубку. Связь была очень плохая, и голос Джулиана а это, конечно, был он – звучал глухо и прерывисто, будто он звонил с другой планеты, а не из соседнего штата.
– Алло, – сказала Кейли, прижав телефон плечом к уху.
– Я тебя плохо слышу! – закричал Джулиан.
Кейли вздрогнула и заставила себя улыбнуться.
– Гроза, – сказала она, откусив чили.
– Что ты сказала?
Кейли торопливо прожевала и проглотила.
– Я сказала, здесь гроза!
– Когда ты вернешься?
– Не знаю, – ответила Кейли. – Мне нужно остаться здесь на какое‑то время, Джулиан. Я не могу это объяснить, но мне нужно остаться.
Джулиан долго не отвечал. Кейли уже подумала, что прервалась связь. Потом он сказал ровным голосом: – Я приеду к тебе!
– Нет! – выпалила Кейли с решительностью и твердостью, которую обычно приберегала для наглых клерков и грубых официантов.
– Что ты сказала?
Молния рассекла небо и наполнила светом бальный зал. Арфа напевала нежную мелодию, а люстра аккомпанировала ей, наигрывая тихую хрустальную музыку. Потом комната опять погрузилась в темноту.
– Я не хочу, чтобы ты приезжал сюда, Джулиан, – пояснила Кейли.
Дом был большой и пустой, но даже при выключенном свете он не был пугающим. Но вдруг у Кейли засосало под ложечкой. Ею овладело странное чувство, словно должно было произойти что‑то важное. Она подошла к зеркалу, но не увидела в нем ни Дерби, ни салуна.
– Кейли, что происходит? – В голосе Джулиана звучало недоумение. – Ты хочешь сказать, что не желаешь больше видеть меня?
– Нет! – крикнула Кейли так резко и страстно, что сама смутилась.
Без Джулиана не получилось бы ни семьи, ни детей, ни дома, наполненного смехом, суетой и светом, – ничего, о чем Кейли так мечтала.
– Нет, – повторила она спокойнее. – Я этого вовсе не говорю. Просто здесь так тихо, понимаешь? А в Лос‑Анджелесе ужасная суматоха. Хорошо немного отдохнуть от смога и автострад.
– И от меня, – добавил Джулиан с безнадежностью в голосе.
– Нет, – настойчиво повторила Кейли, хотя уже не так уверенно. Она знала, что Джулиан был достаточно проницательным человеком, чтобы не заметить этого, несмотря на плохую связь.
– Возможно, так будет лучше для нас обоих. – Его голос звучал холодно и сухо.
Кейли обидела его и ненавидела себя за это.
– Это не значит, что я с кем‑то встречаюсь, – попыталась она оправдаться.
Джулиан ничего не ответил. Во время последних размолвок он обвинял ее в том, что она что‑то утаивала от него, ее сердце не было полностью открыто, и Кейли знала, что сейчас он думал об этом.
– Позвони мне, когда будешь, готова к разговору, – ответил Джулиан после паузы. – У тебя есть номер моего пейджера.
На этом он прервал связь. Кейли несколько секунд смотрела на телефон, который все еще держала в руке. Дети, которых нарисовало ее воображение, исчезли один за другим с семейных фотографий. Она хотела, было перезвонить Джулиану, сказать, что собирает вещи и немедленно возвращается в Лос‑Анджелес, но что‑то остановило ее. Это был отдаленный звук паровозного гудка.
Наморщив лоб, Кейли положила телефон на подоконник рядом с пластмассовой ложкой и недоеденным ужином. Она ждала, внимательно прислушиваясь, и между раскатами грома опять уловила жалобный звук гудка. Потрясенная, она подошла к раскладушке, подвинула ее поближе к стене, на которой висело зеркало, и села, ожидая чего‑то. Не было ничего странного в том, что она услышала паровозный гудок, размышляла она, а ее сердце бешено колотилось, если, конечно, не знать, что старое депо сгорело в 1952 году, и в радиусе тридцати миль не было никаких железнодорожных путей.