Ярослава Лазарева
Рыцарь ночи

Часть I
ЦАРАПИНА

Тянусь я к розе. Но боюсь
Царапин от шипов колючих...
И все равно не удержусь...
Сорвав, до крови уколюсь.
Напьюсь любовью алой, жгучей...
Рубиан Гарц

В середине октября мама собралась отправить меня в деревню. Я только что перенесла простуду, пропустила несколько дней в институте и была удивлена ее решением.
— Мне не нравится твоя бледность, Лада, — уклончиво пояснила мама. — К тому же даже обычное ОРЗ может давать серьезные осложнения. Поэтому тебе лучше отдохнуть и восстановиться. В Москве это нормально сделать невозможно. А занятия никуда не денутся. Спишешь потом лекции у однокурсников.
— Но я отлично себя чувствую! — попробовала я возражать. — К тому же в это время юда у бабушки такая скукота! Там и компа-то нет. Чем я буду заниматься целые дни? И потом, мамуля, все-таки я только поступила, не забывай! Ты сама мне постоянно твердишь, что я не должна расслабляться, что первый курс самый важный и преподаватели оценивают студентов именно по первой сессии.
— Да, это так! Но я же тебя не навечно отправляю, а всего на несколько дней. Если ты сейчас окончательно не выздоровеешь, то потом только хуже будет. Может получиться так, что к своей первой сессии ты подойдешь в полном упадке сил, — безапелляционным тоном сказала она. — Так что собирайся! Папа заедет за тобой через полчаса.
— Вообще-то у нас модульное обучение, — заметила я. — И первые зачеты начнутся уже скоро, а не в декабре, как ты думаешь.
— И что? — уперлась она. — Помню, ты мне говорила про эту новомодную форму обучения. И что теперь, ходить недолеченной?
— Бесподобно, — пробормотала я. Настойчивость мамы, по правде говоря, меня не
особенно удивила. Она имела медицинское образование, много лет работала акушеркой, но считала, что разбирается во всех областях медицины, и любила доводить лечение до конца.
— И не забудь взять шерстяной свитер, — добавила она. — Осень хоть и аномально теплая, но за городом всегда сыро. И поторапливайся! Хочу тебя перед отъездом чаем напоить.
— Хорошо, — ответила я. — Отец, кстати, в квартиру поднимется?
— Зачем это? — нахмурилась мама. — Я договорилась, что он будет ждать тебя внизу. А сумка, думаю, не тяжелая получится. Сама донесешь ее до машины.
Мои родители развелись больше семи лет назад. И хотя мама никогда при мне не высказывалась по поводу их отношений, я замечала, что она по каким-то одной ей ведомым причинам относится к отцу с затаенным пренебрежением. Но ему позволялось видеться со мной, и выходные мы частенько проводили вместе.
«Ну ладно, хоть субботу с ним побуду, — подумала я и улыбнулась. — А может, он и на воскресенье останется, кто знает!»
Я быстро покидала вещи в сумку, надела старые синие джинсы и серую футболку. Затем подошла к зеркалу. Оглядев свое лицо, поморщилась. И правда, я выглядела бледноватой. Белая кожа приобрела какой-то серый оттенок, под глазами залегла легкая синева, губы у меня всегда были неяркими, а сейчас вообще казались бескровными. На самом деле моя внешность никогда не вызывала у меня удовлетворения. Я отдавала должное своей стройной фигуре, длинным ногам и тонкой талии, но вот плечи казались мне широковатыми, а шея чересчур длинной. Хотя многие девчонки из моего бывшего класса завидовали этому, так как однажды в спортзале наш физрук, молодой, симпатичный и улыбчивый, назвал мою шею лебединой. Он, как я тогда поняла, сказал это в шутку, но отчего-то почти все девушки обиделись, а парни сразу стали пристально меня изучать.
Я откинула волосы назад и приподняла подбородок. Овал лица в принципе мне нравился, он был округлым и нежным. Длинные светло-русые волосы падали ниже плеч густыми прядями, глаза, обычно матово-серые и, как мне казалось, маловыразительные, сейчас блестели и выглядели яркими. Они были довольно большими и красивой формы, но светлые ресницы раздражали меня, а за нанесенную тушь мама нещадно ругала, говоря, что нет ничего лучше естественной красоты. Сама она наносила макияж крайне редко и пыталась и меня приучить не зацикливаться на своей внешности.
«Ты миленькая, хорошенькая, вся в нежных тонах, — говорила она. — В тебе есть определенный шарм. А излишняя яркость тебя только испортит, ты будешь выглядеть вульгарно».
Я вздохнула и Начала собирать волосы в хвост. В этот момент в комнату заглянула мама.
— Отец уже возле подъезда, только что звонил. Так что чай выпить не удастся. Но я в термос налила, возьмешь с собой. Хорошо, что он смог сегодня пораньше приехать. А то сама знаешь, в пятницу вечером из города выбраться довольно сложно. Пробок не миновать!
— Хорошо! Иду!
Накинув красную толстовку, я быстро вышла из комнаты.
Отец ждал меня возле своего огромного черного джипа. Он широко улыбнулся, увидев меня, и быстро чмокнул в щеку. Я окинула взглядом его строгий деловой костюм, дорогое пальто, тщательно выбритую голову, холеное гладкое лицо с живыми карими глазами, прямым носом и четко очерченными красными губами. Их красоту подчеркивала тонкая линия бороды и усов. Моему отцу было тридцать восемь лет, и он отлично выглядел для своего возраста. Мама, которая была старше его всего на четыре года, иногда казалась мне пожилой женщиной, тогда как отец всегда оставался молодым, ухоженным, импозантным мужчиной, полным энергии и оптимизма. Я понимала, что он, являясь PR-директором одного из крупнейших рекламных агентств, должен внешне соответствовать своему статусу.
— Чего ты так смотришь? — удивился он и приподнял брови. — Я не успел после переговоров заехать домой и переодеться. Уж очень твоя мама меня торопила, все боится, что мы в пробках застрянем. Ну ничего, у меня в машине и джинсы имеются, и свитер, так что переоденусь.
— Ага, — улыбнулась я. — Просто ты очень... ну... в общем, классный ты у меня папа! — добавила я.
Мне хотелось сказать «очень красивый», но я не привыкла открыто выражать свои чувства.
— Я тоже по тебе соскучился, — мягко проговорил он, и я обрадовалась тому, что он меня понимает.
Садясь в машину, я машинально подняла голову и увидела на балконе маму. Она смотрела на нас. Мы жили на третьем этаже обычной хрущевки, поэтому расстояние было не таким уж и большим, и мне показалось, что лицо у нее грустное. Я широко улыбнулась и помахала ей рукой. Мама тут же сменила выражение лица, заулыбалась и помахала в ответ.
— Что ты даже не зашел? — поинтересовалась я, когда мы поехали.
— Вы же сами меня торопили, — нехотя ответил отец. — Мама по телефону сказала, что не хочет, чтобы мы несколько часов простояли в пробках, мол, ты еще слаба после болезни. Хотя ты выглядишь вполне здоровой.
— Да я и так здорова! — подтвердила я. — Подумаешь, какая-то простуда!
— Но маме лучше знать, — возразил он. — Все-таки она медработник!
— Ага, акушерка, — скептически заметила я. — И ничего более.
Отец не ответил.
Какое-то время мы ехали молча. Я смотрела в окно и думала о своем. Вообще я заметила, что когда едешь в машине с родным человеком, которому к тому же доверяешь, то невольно расслабляешься и отдаешься своим мыслям. Вначале я думала о том, почему мои родители развелись. Меня никогда в это не посвящали, и я могла лишь догадываться. Я пыталась несколько раз поговорить об этом с мамой, но она или отмалчивалась, или отшучивалась, замечая, что мне еще рано вникать в такие взрослые проблемы. С отцом у меня с раннего детства складывались доверительные отношения, но было в нем что-то такое, что у меня язык не поворачивался задавать подобные вопросы. И я сделала выводы сама. К тому же при взгляде на родителей эти выводы напрашивались сами собой. Маму я любила, но прекрасно понимала, что она хоть и миловидная, добрая и приятная во всех отношениях женщина, но выглядит как обычная тетка с рынка. У нее, по моему мнению, не было ни собственного стиля, ни шарма, ни женской притягательности. Она была, несомненно, уютной и милой, но излишне полной и всегда какой-то неухоженной. Мама упорно делала химию, и ее такие же, как у меня, русые волосы казались пережженными, тусклыми и непослушными. Косметику, как я уже заметила выше, она вообще не признавала. К тому же с ее работой макияж ей только мешал. Я пыталась несколько раз побеседовать с ней о ее внешности, но она лишь смеялась и говорила, что ее все устраивает, ей так комфортно и снова замуж она выходить не собирается, а значит, и менять что-либо во внешности ей незачем. Мол, и так сойдет! К тому же мама упорно навязывала и дочери типаж «естественной красоты». И мне часто приходилось, когда я отправлялась на вечеринки, выходить из дома в столь любимом ею «естественном» виде, а потом в квартире у моей подруги Лизы переодеваться во что-то более откровенное и делать яркий макияж.
Вспомнив о Лизе, я улыбнулась. Мы жили в соседних домах и дружили, мне кажется, столько, сколько я себя помню. Лиза после окончания девяти классов поступила в колледж, чтобы получить профессию парикмахера. Она с детства обожала делать прически и частенько экспериментировала на мне. Лиза мечтала стать вторым Сергеем Зверевым и добиться таких же высот. Она поставила себе цель открыть собственный салон. Но пока она была на втором курсе и периодически работала в парикмахерской при колледже.
Какое-то время у них с нашим одноклассником Славой были очень нежные отношения. Мне казалось, что я в него влюблена. Но он как раз стал встречаться с Лизой, и у нас по определению ничего не могло быть. Но потом они поругались. Лиза мне тогда говорила, что разочаровалась в нем, что Слава, как и все остальные парни, хочет лишь одного, причем сразу, а так как она пока не соглашается, он бесится. Так они и не помирились. Затем она поступила в колледж, и они практически перестали видеться. Мы с ним учились еще два года в одном классе, но Слава не обращал на меня особого внимания, и я довольно скоро поняла, что мое увлечение было несерьезным. После окончания школы он поступил в Бауманку, я — в институт культуры. Мы продолжали дружить и довольно часто видеться.
И вот в сентябре Слава стал упорно оказывать мне знаки внимания. После летнего отдыха он выглядел отлично — загорелый, беззаботный, постоянно улыбающийся. Но я уже потеряла к нему интерес, поэтому не подпускала к себе и всячески давала понять, что у него нет никаких шансов. К тому же мне казалось неправильным, что вначале парень встречается с одной подругой, затем переходит к другой. Хотя в жизни я видела это постоянно.
Но мне все-таки хотелось, чтобы появился кто-то, кого не будет знать ни одна моя подруга, и он будет принадлежать только мне, как, впрочем, и я ему. Истинная любовь мне виделась именно такой — полное растворение в любимом человеке, безоговорочное доверие между нами и преданность друг другу. Я, конечно, допускала, что у моего будущего молодого человека могут быть какие-то истории в прошлом, но разве я обязана их знать?
Но пока мое сердце было свободным, хотя упорное внимание Славы уже стало исподволь действовать на меня, тем более что раньше он так сильно мне нравился.
— О чем это ты так вздыхаешь? — засмеялся отец. Я вздрогнула и повернула к нему голову. Он глянул на меня и подмигнул.
— А почему вы все-таки расстались с мамой? — неожиданно для себя спросила я, но тут же смутилась и отвернулась к окну.
— Вот это вопрос! — тихо заметил он и замолчал. Мы в этот момент выехали за пределы города.
Солнце только что село, и серо-сиреневые сумерки окутали все видимое пространство. Начало октября было хоть и нереально теплым, но дождливым, и воздух из-за этого постоянно пропитывала сырость. В городе это не так чувствовалось, но здесь я сразу заметила, какой густой туман стелется по земле, искажая очертания пейзажа. В сумеречном освещении все казалось голубовато-серым, и я завороженно смотрела в окно на проплывающие деревья, кусты, низины, окутанные все сгущающейся шевелящейся дымкой. Я не могла оторваться от этой фантастической картины. Уж очень резким был контраст между освещенным салоном джипа, поблескивающей черной кожей обивки, светящейся панелью приборов, черным корпусом мобильного телефона отца, лежащего возле стекла, и странной размытой сиреневой картинкой за окном. Мне показалось, что наш джип въехал в какой-то параллельный мир и мы единственный островок реальности в этом сумеречном искаженном пространстве.
— А почему ты об этом спросила? — вывел меня из оцепенения голос отца.
Я повернулась к нему.
— Сама не знаю, — призналась я. — Вы с мамой
никогда об этом не говорите. Но ведь я имею право знать.
— Имеешь, — согласился он. — Однако все это довольно сложно объяснить. К тому же у каждого из нас своя правда.
— И какая она у тебя?
— Знаешь, — после паузы сказал он, — моя правда в том, что я всегда поступаю так, как хочу. Но ведь никто никогда не учится на чужих ошибках. Я это давно понял.
Мы замолчали.
— Тебе все еще больно? — после паузы зачем-то спросил отец, хотя ответ и так был очевиден.
Я не знаю никого, кто остался бы равнодушным к разводу своих родителей. А у меня больше половины бывших одноклассников находились в такой же ситуации и практически все подружки жили в неполных семьях.
— Уже не так больно, — после паузы ответила я. — К тому же я сделала кое-какие выводы на ваш счет. Просто хотелось бы услышать твою версию.
— Лада, все просто, — серьезно проговорил он. — Встречаются двое, и что-то между ними возникает. Как говорится, вспыхивает искра. Затем отношения развиваются.
— В общем, получается любовь, — встряла я. Отец посмотрел на меня и улыбнулся.
— Ну типа того, — кивнул он. — И вот дальше начинается самое непонятное. Кто-то сохраняет это чувство на долгие годы, кто-то быстро утрачивает его, кто-то делает вид, что все еще любит. И такие пары лично у меня вызывают недоумение, мягко говоря. Зачем лгать? Не честнее ли разойтись, раз любви уже нет?
— Значит, у вас исчезла любовь? — уточнила я.
— Просто между нами возникли непреодолимые
разногласия, — после довольно продолжительного молчания ответил отец.
— Как я хочу встретить того, с кем у меня не будет никаких разногласий и наша любовь никогда не кончится! — взволнованно произнесла я и тут же прикусила губу.
Я отчего-то пожалела, что так разоткровенничалась. Но отец посмотрел на меня серьезно. Его лицо на миг стало грустным, между бровей залегла складка.
— Знаю, знаю, ты скажешь, — торопливо заговорила я, — что это глупые девичьи фантазии. Но разве ты не хотел бы встретить еще в юности девушку, с которой провел бы всю свою жизнь? И я верю, что есть такая любовь!
Я с ожиданием на него посмотрела.
— Возможно, и есть, — тихо сказал отец. — Но вообще-то, хочу заметить, раз уж разговор зашел на такие темы, что мужчине необходимо разнообразие. И, думаю, для нас, мужчин, это важнее, чем вечная любовь к одной-единственной. В конце концов, это просто скучно.
И я заметила, что он так сжал руль, что костяшки пальцев побелели. Остаток пути мы провели в молчании.
Когда въехали в деревню, меня поразили тишина и темнота. Осенью я нечасто здесь бывала и совсем уже забыла, как рано жители ложатся спать. Шум едущей машины и свет фар разбудили собак, они дружно выскочили на дорогу и начали ожесточенно лаять. Но ни в одном окне не загорелся свет. Это выглядело жутковато, словно все в деревне вымерли. Но когда мы подъехали к бабушкиному дому, она уже стояла у раскрытых во двор ворот. Папа загнал машину на участок, я выскочила и обняла бабушку.
— Здравствуйте, мои дорогие! Вот уж радость! — быстро заговорила она. — Что-то вы припозднились! Я вас раньше поджидала! Галина как позвонила, что вы выехали, так я сразу ужин начала готовить. А вас-то все и нет! И Шарик тоже заждался!
Я погладила льнущего к ногам лохматого рыжего дворнягу, потрепала его за ушами. Он взвизгнул от радости.
Отец поставил машину под навес, потом расцеловался с бабушкой.
— Гриша, Ладушка, что же мы все во дворе-то? — сказала она. — Пойдем в дом!
После ужина отец и бабушка долго сидели на кухне и тихо разговаривали, а я отправилась в маленькую комнату, в которой обычно жила, когда сюда приезжала. Я спихнула с кровати серого полосатого кота Дымка и улеглась. Дымок тут же забрался обратно и, громко мурлыча, устроился у меня под боком. Я погладила его пушистую спинку и стала бездумно смотреть в темное окно. Дом был старым, деревянным, окна также соответствовали деревенским стандартам, поэтому были маленькими. Короткие белые тюлевые занавески, пышно присборенные, отображали местную дизайнерскую моду. Помню, как-то мама, когда мне было лет семь и я практически все лето проводила в.деревне, привезла красивые золотистые портьеры в подарок бабушке. Та поблагодарила, повесила их на окна. И как только мама уехала в Москву, тут же поменяла их на привычные тюлевые.
Я смотрела в окно, мои веки отяжелели. Вдруг раздалось тихое шипение, затем Дымок метнулся на подоконник. Я видела, как распушился его хвост, а шерсть встала дыбом. Я вздрогнула и приподнялась, вглядываясь в полумрак. Но за окном явно никого не было, только ветер шумел да ветки сирени царапали по стеклу. А Дымок продолжал стоять в угрожающей позе и даже начал рычать. Я вскочила и подошла к окну. Отодвинув тюль, вгляделась в темноту.
Мне показалось, что за сиренью мелькнула какая-то тень. Но ветер все усиливался, ветки раскачивались, и трудно было понять, что там происходит. Я постояла еще какое-то время, тщетно пытаясь что-то увидеть, вернулась на кровать. Дымок уже успокоился, однако продолжал сидеть на подоконнике.
— Ну чего ты там увидел? — вяло позвала я. — Иди сюда!
Кот повернулся, его глаза в темноте сверкали, и это выглядело жутковато. Но я еще в детстве избавилась от страхов, которые часто возникают именно ночью в деревне. Бабушка мне объяснила, что в ее доме ничего плохого случиться не может, так как у нее есть домовой, старенький и добрый, он постоянно на страже и всегда защитит хозяев от любой нечисти. Я свято ей поверила и с тех пор никогда не испытывала страха, даже оставаясь одна ночью в доме.
Дымок наконец окончательно успокоился, вернулся ко мне и улегся под боком. Я обняла его горячее тельце и тут же уснула.
Утро было ясным. Ветер разогнал тучи и унес туман. Когда я вышла на крыльцо, отец уже умылся и сидел на лавочке. Его лицо выглядело умиротворенным.
— Утро доброе, Ладушка! — ласково проговорил он. — Какая красота тут все-таки! Вот все думаю: и чего мы застряли в этой шумной грязной Москве? Чем от нее дальше, тем воздух свежее!
— Это так, — раздался голос бабушки, и она вышла из калитки, ведущей в огород.
В ее руках белело пластиковое ведерко, доверху наполненное красными ягодами.
— Что это, бабуль? — поинтересовалась я.
— Да калина в этом году уж больно хороша! — заулыбалась она. — Я с сахаром перетру и в банки закрою. Зимой от простуды лучшее средство!
Она поставила ведерко на крыльцо и ушла под навес. Я вытащила одну кисть. Ягоды горели на солнце, словно капли крови. Это было так красиво!
— Эх, жаль, нет у меня фотоаппарата! — заметила я. — Сейчас бы запечатлела этот шедевр природы.
Отец глянул на меня хитро и улыбнулся. Потом встал и ушел в дом. Я положила ягоды обратно в ведро. Дверь раскрылась, я машинально повернула голову и тут же зажмурилась от яркой вспышки.
— Ой, что это? — замирая, спросила я.
— У тебя же через неделю день рождения, — сказал отец, улыбаясь все шире. — Только я уеду по делам в Питер. И не могу отложить эту поездку, ты уж извини меня. Так что, хотя это не по правилам, я решил тебя поздравить заранее.
И он протянул мне фотоаппарат. Я дрожащими руками взяла его.
— Папа! — прошептала я, не в силах справиться с волнением. — Это же Pentax K200D! Зеркалка! Я в шоке! Я так об этом мечтала!
И бросилась ему на шею.
— Владей! — только и сказал он.
Этот день, по мнению бабушки, был для меня потерян, потому что я не выпускала из рук фотоаппарат. Я гонялась за яркими листьями, сорванными ветром, за редкими, уже засыпающими осенними мухами, подкрадывалась к кошкам, курам, замучила Шарика, заставляя его улыбаться, ложиться на спину, смотреть на меня с нужным выражением. Затем принялась за бабушку и отца.
Когда на следующий день он уехал, я даже не очень огорчилась, так как все мои мысли занимал новый фотоаппарат. Я лишь сокрушалась, что у меня здесь нет компьютера, чтобы тут же просматривать снимки. Но пока я их изучала на дисплее.
Следующие два дня я упорно снимала все, что попадалось мне в поле зрения в доме, во дворе и огороде. Хорошо, что карта памяти была на восемь гигабайт. Но на третий день я решила выйти за ограду. С утра накрапывал мелкий дождь, и бабушка возражала против моей прогулки. Я вяло поснимала тучи, капли влаги на потемневших от дождя досках забора, яркие листья в лужах. Во второй половине дня дождь наконец прекратился, я тут же воодушевилась и отправилась в деревню.
Оделась я, надо сказать, ужасно. Бабушка настояла на расхлябанных резиновых сапогах, которые выглядели так, будто она носила их еще во времена Великой Отечественной. Но мои сапожки куда-то затерялись, поэтому пришлось обуться именно так. Старые синие джинсы я заправила в сапоги. На красную толстовку накинула брезентовый дождевик. Я вышла на улицу и задумалась, в какую сторону направиться. Огромные лужи на дороге впечатляли. Вязкая грязь вперемешку с коровьими лепешками тоже не вызывала энтузиазма. Но мне очень хотелось прогуляться и поснимать деревню. Я побрела по улице, здороваясь с редкими прохожими и старательно уклоняясь от их попыток вступить в разговор. Правда, на краю деревни остановилась возле небольшой группы возбужденно переговаривающихся старух. Они сгрудились возле забора и что-то визгливо обсуждали, размахивая руками. Приблизившись, я увидела теленка, лежавшего на земле. Его горло было перерезано, а он мертв.
— Это просто вредители! — торопливо говорила высокая худая старуха.
— Изверги какие-то! Уже не первый раз вот так режут скот, а потом бросают, — подхватила вторая, толстая и растрепанная. — Ладно бы ради мяса. Раньше воровали телят, да и коров, на продажу. А тут вон что делается! Ох, бабоньки, непонятно все это!
— И не говори! — твердила третья, маленькая и щупленькая. — Может, секта какая в наших лесах завелась?
— Ох, не пугай! — хором воскликнули старухи. — Только нам сектантов не хватало!
— Надо бы к батюшке сходить в соседнее село, да все ему рассказать, — предложила маленькая старуха. — А то ведь это уже третий такой зарезанный и не оприходованный.
Тут они увидели меня. Я как раз навела объектив на мертвого теленка.
— Ой, Ладушка! Ты в гости приехала? — обрадовались они. — Вот-вот, сфотографируй это безобразие. Да папе своему покажи. Все-таки Григорий наш городским стал, да и важный он человек. Может, что и сообразит про это безобразие.
Надо сказать, что моего отца в деревне отчего-то считали чуть ли не бандитом. Откуда пошла такая слава, я не знала. Но авторитетом он пользовался. Отец как-то заметил, что это только к лучшему и лично он не собирается ничего опровергать. В деревне последнее время много пили, малочисленная молодежь слонялась без дела, дома частенько обворовывали, да и со дворов тянули все, что плохо лежит. Воровали даже ведра, оставленные в огороде. А моя бабушка жила одна. Однако на ее хозяйство никто ни разу не покушался. Да и денег местные пьяницы у нее не занимали. А все потому, что боялись ее сына.
— Ты надолго, детонька? А как же учеба твоя? — продолжали расспросы старухи, переключив все внимание с теленка на меня. — Какой у тебя аппарат-то важный! Иностранный?
— Да, импортный, — нехотя ответила я. — В конце недели уже уеду.
Старухи что-то говорили мне вслед, но я ускорила шаг. Вид мертвого теленка вызвал вполне понятное отвращение. Меня даже стало подташнивать от вида зияющей длинной раны на его шее и застывшей темной крови, пропитавшей землю.
Я шла так быстро, что не заметила, как оказалась на краю поля, начинавшегося сразу за деревней. Воздух после дождя был пропитан влагой, низина уже начала затягиваться туманом, небо казалось низким из-за темно-серых туч. За полем находился коттеджный поселок, я зачем-то побрела в его сторону. Хотя ничего интересного меня там ждать не могло. Это были обычные помпезные дома разбогатевших сограждан, в основном москвичей. Я дошла до конца поля, миновала два краснокирпичных дома, похожих на неудавшиеся расплющенные замки, хотела поснимать узорный кованый вензель на воротах, красиво покрытый капельками влаги, однако злющая морда огромной овчарки, высунувшаяся из-под забора, и ее грозный лай заставили меня отскочить и быстро двинуться прочь.
Я забрела за коттеджи и остановилась. Вдали начинался лес, и на поляне перед ним появился новый дом. Он отличался от других тем, что был сложен из серого камня. Его стройные высокие башни, узкие и длинные окна смотрелись довольно изящно.
— Вот это уже похоже на настоящий замок, — довольно пробормотала я и двинулась к нему.
Меня удивило то, что территория возле дома была окружена не глухим и высоким забором, как у остальных обитателей поселка, а ажурной кованой решеткой, сквозь которую отлично просматривался и сам дом, и двор перед ним.
«Надеюсь, собак тут нет, — подумала я. — И я смогу спокойно пофотографировать».
До цели мне оставалось немного. Нужно было перейти через открытое поле, затем перебраться через неглубокий овраг. Правда, туман все сгущался и видимость оставляла желать лучшего.
Вдруг я услышала крики и ускорила шаг. Когда подбежала к оврагу, увидела, что внизу дерутся несколько парней. В этом месте овраг был совсем неглубоким. Я узнала деревенских. Их было трое. Они были одеты словно клоны — в черные кожаные куртки. Их лица с признаками явного вырождения никогда мне не нравились. Про себя я всегда называла их «гоблинами» и, когда приезжала, старалась с ними не общаться. Сейчас их покрасневшие физиономии были искажены яростью и выглядели еще более отвратительно. Но их противник мгновенно меня заинтересовал. Я никогда его раньше здесь не видела и тут же решила, что это обитатель нового дома. Несмотря на то что он дрался, он не покраснел, а был бледен. Его лицо оставалось невозмутимым. Мне даже показалось, что я заметила легкую презрительную улыбку, мелькавшую на его губах. Он дрался изящно и как бы играючи. Его стройное тело в коротком драповом пальто светло-серого цвета двигалось так; словно он танцевал. Видимо, то, что они не могли втроем с ним справиться, еще больше бесило «гоблинов».
— Убьем урода! — внезапно заорал один из них и выхватил нож.
С изумлением я увидела, что незнакомец стал смеяться. И решила вмешаться. Стоя на краю оврага, я подняла фотоаппарат и громко сказала:
— Эй, пацаны, не двигаться! Вас снимает скрытая камера.
И сделала снимок. Вспышка в тумане сверкнула приглушенно. Но все равно я успела заметить, как прищурились глаза незнакомца и он тут же опустил голову, как будто прятался от объектива.
Мое вмешательство произвело на «гоблинов» неизгладимое впечатление.
— Атас, братаны! — истошно заорал один из них. — Это дочка бандита Григория! Валим отсюда!
Они выскочили из оврага и растворились в тумане.
Незнакомец выбрался наверх и приблизился ко мне. Я опустила фотоаппарат и смущенно ему улыбнулась. Он смотрел пристально. Его тонкое бледное лицо, большие светлые глаза с узкими зрачками, похожими на две черные точки в прозрачной голубизне, черные, цвета воронова крыла короткие волосы, эффектно оттеняющие бледную нежную кожу, изящно очерченные губы понравились мне настолько, что я неприлично пристально смотрела ему в лицо и никак не могла отвести взгляд. Но его это, по-видимому, не смущало.
— Спасибо, что вмешались, — наконец произнес он и чуть склонил голову, опустив длинные ресницы.
— А по-моему, вы бы и без меня справились, — после паузы ответила я. — Меня зовут Лада. Я тут гощу у бабушки.
И машинально протянула руку.
— Очень приятно, — ответил он, но отчего-то отступил на шаг и спрятал руки за спину. — А меня зовут Грег. Я живу вон в том доме.
И он показал на серый замок.
— Грег? — удивилась я. — Это что за имя? Вы иностранец?
— Нет, конечно, нет, — пробормотал он и вздохнул. — Я вообще-то Григорий, — тут же улыбнулся он. — Просто меня все отчего-то зовут именно так. Считайте, что это мое прозвище.
— Да? Моего отца тоже зовут Григорий, — зачем-то сообщила я.
— И я уже наслышан о нем, — легко улыбнулся он.
Но посмотрел так пристально, что холодок пробежал по моей спине. Я моргнула и отвела взгляд.
— Не знаю, почему моего отца так здесь называют, — пробормотала я и отчего-то сильно смутилась. — Вообще-то он — PR-директор одного из крупнейших рекламных агентств Москвы, — после паузы добавила я, про себя удивившись тому, с какой гордостью произнесла эту фразу.
«Что это со мной? Я хвастаюсь? — мелькнула мысль. — Перед этим незнакомым парнем, которого, возможно, вижу первый и последний раз в жизни!»
— А вы знаете, что означает это имя? — поинтересовался Грег и медленно пошел от оврага.
Я, чувствуя себя довольно глупо, двинулась рядом. Не дождавшись ответа, он мягко сказал:
— Григорий в переводе с греческого означает «бодрствующий» или «не спящий», как вам больше нравится.
— Ну, мой папа поспать любит! — засмеялась я. — Когда мы вместе сюда приезжаем, он может и до обеда не вставать.
Мы замолчали. Я искоса посматривала на его точеный профиль, на поднятый воротник серого полупальто, на высокий ворот фиолетового свитера, скрывавший его шею. Вдруг я словно увидела нас со стороны. Грег выглядел изящным, дорого и модно одетым парнем, а я рядом с ним казалась деревенской клушей в больших резиновых сапогах и бесформенном брезентовом дождевике. Я замедлила шаг, а затем и вовсе остановилась. Грег посмотрел удивленно.
— Куда мы идем? — поинтересовалась я.
— Я хочу угостить вас чаем, — невозмутимо ответил он.
— Нет, что вы! — смутилась я, представив, как вваливаюсь в его замок в своих покрытых грязью сапогах. — Мне пора возвращаться к бабушке. А то уже темнеет, да и туман сгущается. Скоро в двух шагах ничего не будет видно.
Грег повернул ко мне лицо. Я увидела, как расширяются его зрачки и глаза становятся темными. Мне стало почему-то тревожно от его тяжелого взгляда. Но вот он улыбнулся, и выражение его лица мгновенно изменилось. Я опять видела перед собой красивого обаятельного юношу и невольно улыбнулась в ответ.
— А почему они на вас напали? — спросила я, отчего-то подумав: «Интересно, сколько ему лет? Навряд ли он старше меня».
— Мне восемнадцать, — неожиданно сказал он и тут же смешался. — Прости, о чем ты спросила? Я задумался и решил, что ты выясняешь мой возраст. Ничего, что я на «ты»?
— Конечно! — быстро ответила я. — Так намного удобнее. Я спросила, почему эти гоблины на тебя напали. Но вообще-то мне и правда интересно, сколько тебе лет.
— Гоблины? — весело переспросил он, оставив без внимания мое последнее замечание. — Да, это определение им подходит. Мы здесь чужаки, поселились всего полгода назад. Вот местные нас и недолюбливают.
— А-а, ты тут с семьей, — задумчиво протянула я.
— Дедушка, моя сестра и я, — перечислил Грег. — Но мы с сестрой постоянно здесь не живем.
— Ты учишься, наверное, — предположила я.
— Да, — улыбнулся он. — Я выбрал редкую профессию, но она мне очень нравится. Я дизайнер эксклюзивных ювелирных украшений. Вот смотри, — сказал он, наклонился ко мне и вытащил из ворота пальто замысловатый кулон, — это сделано по моему эскизу.
Я посмотрела на странное сплетение металлических нитей. Оно было хаотичным, но отчего-то казалось гармоничным. Мелкие, сияющие даже в тумане камешки усыпали это странное украшение, словно крохотные звездочки. Я машинально потрогала пальцем кулон и тут же, смутившись, отдернула руку. Но Грег смотрел ласково. Его голубые глаза в тени густых ресниц мерцали не хуже этих бриллиантов. Влажные розовые губы улыбались.
— Очень красиво! — заметила я. — Никогда не видела подобных украшений. Это драгоценные камни ? Они так блестят!
— Платина и алмазная крошка, — пояснил Грег. — У тебя удивительно красивые глаза! — некстати добавил он. — Такой редкий оттенок голубиного крыла. Вначале кажется, что они серые, но потом замечаешь этот синеватый отлив.
Я смутилась до слез и отстранилась. Этот парень казался мне все более странным, но именно это и притягивало к нему.
— Прости, — тут же опомнился он, — я веду себя бестактно.
— Нет, что ты, — быстро произнесла я. — Но мне пора домой.
— Хорошо, не смею задерживать, — ответил он и чуть склонил голову.
— Пока! — сказала я нарочито беспечным тоном, но не двинулась с места.
Я ждала, что Грег сейчас попросит мой номер телефона или хотя бы поинтересуется, в каком доме живет моя бабушка. Но он молчал. Я ощутила мгновенную и жгучую обиду, резко повернулась и пошла прочь, изо всех сил сдерживая желание оглянуться. Но он меня не окликнул. Когда я отошла на приличное расстояние, все-таки обернулась. Туман уже сгустился настолько, что напоминал темно-голубое молоко с едва проступающими сквозь него очертаниями замка. Фигура Грега в нем растаяла.
До моего отъезда в Москву мы больше так и не встретились. Пару дней я упорно думала о моем новом и таком странном знакомом, а потом решила выбросить все это из головы. Мне только не давала покоя одна непонятная деталь. Когда я просмотрела снимки на дисплее, то увидела дерущихся «гоблинов». Их фигуры проступали сквозь туман и были вполне различимы. А вот изображение Грега почему-то отсутствовало. Казалось, что «гоблины» застыли в нелепых позах, словно они дрались с пустотой. Я никак не могла объяснить столь странный эффект, но потом решила, что это или сглючил фотоаппарат, или для съемки движущихся объектов в тумане нужно выставлять какой-то особый режим, и на этом успокоилась.
В Москву я вернулась накануне своего дня рождения. Он у меня 19 октября. Это было воскресенье. Отец уже уехал в Питер, поэтому бабушка договорилась, что домой меня отвезет сосед Миша. Он работает в Москве охранником с режимом сутки/ трое. Мы выехали в субботу в пять утра. Вначале я украдкой зевала и с трудом удерживалась, чтобы не заснуть. Беседа текла вяло. Мы просто перебрасывались ничего не значащими замечаниями. Мише было около тридцати, и он мне казался ужасно занудным.
— Ты вот, смотрю, как-то несерьезно относишься к жизни, — лениво говорил он. — Впрочем, как и вся молодежь твоего возраста. Наши деревенские пацаны только и делают, что гуляют да нажираются до поросячьего визга и девок лапают. Вот и все их интересы по жизни.
— Знаешь, я не нажираюсь и девок, как ты выразился, не лапаю, — усмехнулась я.
— Ясен пень, — рассмеялся он, но тут же вновь стал серьезным. — Я вообще про отношение к жизни. Вот твой отец, всеми уважаемый Григорий Васильевич, выбился в люди, живет в Москве, говорят, квартир несколько имеет. И не мое дело, как он этого достиг. Главное, что стал богатым человеком. И ты, Ладушка, наверное, думаешь, что за его счет в жизни устроишься.
— С чего ты взял? — возразила я. — Я и сама в состоянии...
— Ну да, ну да, — перебил он, — конечно, Григорий Васильевич обогатит и тебя, кто ж сомневается-то!
— В конце концов, тебя это совершенно не касается, — разозлилась я. — Но если хочешь знать, я не собираюсь сидеть ни на чьей шее. Окончу институт и пойду работать.
— Ну да, ну да, — не меняя тона, поддакнул Миша, — а ты куда поступила-то?
— В институт культуры, — нехотя ответила я.
О том, что это был негосударственный технический институт культуры, обучение в нем было исключительно платное и оплатил его, естественно, мой отец, я умолчала.
— Ну, культура — это хорошо, — сказал Миша. — И кем ты будешь?
— Клипмейкером. Короче, я учусь на факультете «Режиссер рекламы».
— Надо же! — уважительно заметил он. — А мама твоя, Галина Глебовна, как отнеслась к такому выбору? Она у тебя вроде медичка. Бабы наши говорили, что она в роддоме работает.
— Нормально отнеслась, — сухо ответила я. — Да, она работает в роддоме. В частном, — зачем-то уточнила я.
— Значит, и она деньгу лопатой гребет, — сделал странный вывод Миша. — Да ты у нас завидная невеста! Вот у меня племяш в Москве учится, ну ты помнишь, вы вместе на улице играли, когда маленькими были.
— Витька, что ли? — рассмеялась я. — Он вроде в ПТУ?
— И что? — довольно агрессивно отреагировал Миша. — Он на сантехника учится! Самая нужная специальность.
— Да я не спорю! — ответила я и замолчала. Этот разговор стал меня тяготить. Я давно уже сделала вывод о психологии деревенских жителей. Достаток, а лучше богатство ставились ими превыше всего. Они уважали лишь тех, кто добился в жизни именно этого. И неважно, каким путем. Главное, осязаемые признаки такого успеха — дорогие машины, дома, квартиры в городе. А, к примеру, какой-нибудь художник или писатель, не имеющий всего этого, вызывал у местных жителей интерес только как не вполне нормальный, но безобидный чудак. Картины или изданные книги не имели в их глазах такой ценности, как особняки и машины. Я это давно поняла и никогда не спорила по этому поводу. Ведь на все имеются свои причины. А образ жизни в деревне, по всей видимости, располагал к выбору именно таких приоритетов. И мой отец, который был своим, местным, слыл бандитом и добился, по их мнению, богатства, являлся героем в глазах всей деревни.