Линда Лаел Миллер
Флибустьер

ГЛАВА 1

Когда даже пес бросил ее, променяв на Джеффри и его новую невесту, для Фиби Тарлоу это стало, как говорится, последней каплей.
Процедуру развода Фиби перенесла вполне достойно, если учесть, что все ее мечты разбились вдребезги. Она даже философски отнеслась к потере места ассистента‑исследователя у профессора Беннинга, произошедшей как раз в тот момент, когда из‑за недавнего сокращения бюджетных ассигнований найти подобную работу стало почти невозможно. В конце концов, профессор писал статьи и читал лекции по американской истории в Сиэтлском колледже в течение сорока пяти плодотворных и прославленных лет и, по его собственному признанию, был готов провести остаток своих дней за чтением, рыбной довлей и игрой в шахматы.
Фиби скрепя сердце прошла через все неурядицы. Но теперь ее бросил даже Мерфи, которого она спасла от живодерни, когда он был запаршивевшей дворнягой с выпирающими наружу ребрами, и лечила, не жалея сил!
Она медленно положила телефонную трубку на рычаг, глядя в окно, за которым повисла пелена унылого, сиэтлского дождя. В стекле отражалось расплывчатое, смутное изображение женщины с короткими каштановыми волосами, большими голубыми глазами, высокими скулами и светлой кожей.
Но Фиби смотрела на свое отражение невидящими глазами, мысленно переживая только что закончившийся телефонный разговор. Хизер, Жена Номер Два и Счастье Жизни Джеффри, как сей последний заявлял всем знакомым, не смогла и, вероятно, даже не пыталась скрыть самодовольные нотки в голосе, когда сообщала известие, что чертова псина сидит у них на кухне «в добром здравии». Слушая рассказ Хизер о том, как эта неблагодарная тварь пересекла континент, форсируя ледяные реки, преодолевая немыслимые препятствия и испытывая отчаянные лишения, Фиби явственно слышала музыкальную тему нового фильма естественно, в тональности соль мажор «Мерфи, вернись домой!»
Бормоча про себя проклятия, Фиби прошла по обшарпанному, покрытому линолеумом полу, подобрала красную пластиковую миску пса и швырнула ее в мусорное ведро. Вылив из блюдца воду, она отправила его вслед за миской. Затем вытерла руки о потрепанные синие джинсы и, чувствуя себя такой одинокой, как никогда раньше, побрела в маленькую неуютную гостиную и уныло выглянула в окно.
К ее почтовому ящику на сине‑белом джипе только что подкатил почтальон Мел. Он дал сигнал, махнув рукой, и Фиби с тусклой улыбкой помахала ему в ответ. Она получала пособие по безработице, но перспективы ее не радовали. Фиби полагала, что, если бы не сбережения и небольшая страховка, выплаченная ей после того, как ее мать и отчим несколько лет назад погибли в автомобильной катастрофе, она сейчас сидела бы на залитом дождем тротуаре около Пайк‑Плейс‑Маркет и собирала милостыню в коробку из‑под сигарет.
Ну ладно, подумала она, может быть, это немного преувеличено. Если ей не удастся в скором времени найти новую работу, она протянет еще полгода, и только затем ей придется вступить в ряды сиэтлских нищих. Вдохновляющая перспектива для двадцатишестилетнего человека!
Сорвав с гвоздя около дверей синий дождевик и набросив его на плечи, Фиби выскочила под холодную морось, чтобы забрать почту. Потеряв работу у профессора Беннинга, она разослала больше пятидесяти резюме может быть, пришел положительный ответ или одна из тех редких ярких открыток, которые ее единоутробный брат Элиот иногда присылал из Европы, Южной Америки, Африки или любого другого места земного шара? Или письмо от друга… Вот только все друзья были на самом деле друзьями Джеффри… И Элиоту на нее наплевать и всегда было наплевать. Для него она была мелюзгой, неудачным постскриптумом к жизни матери. Фиби очень хотелось, чтобы ее перестало интересовать его мнение о ней.
Фиби резко оборвала свои тоскливые размышления: она начинала жалеть себя, а это противоречило ее принципам. Она решительно распахнула дверцу почтового ящика, прикрепленного к ржавому железному столбу у ворот, и засунула в него руку. Внутри не оказалось ничего, кроме рекламного проспекта. Фиби скомкала бы его и выбросила в ближайшую лужу, но она не привыкла мусорить.
Фиби медленно вернулась по растрескавшейся дорожке к проседающему крыльцу и распахнутой входной двери. Ярко‑желтый конверт, промокший под дождем, был адресован жильцу дома, находившегося в двух кварталах отсюда. Черт, подумала Фиби, даже эта бесполезная почта предназначалась кому‑то другому!
Конверт уже было отправился вслед за миской со следами зубов Мерфи и объедками, когда какой‑то импульс — может быть, отчаяние, а может быть, что‑то вроде странного предчувствия заставил Фиби остановиться. Она подошла к кухонному столу, села не переставая удивляться, что заставило ее передумать, открыла конверт и разгладила находившийся внутри листок с такой тщательностью, как будто это был древний свиток, только что выкопанный из земли.
«СОЛНЦЕ!» — вопили плохо пропечатанные большие буквы на верху листка, которые по замыслу дизайнера должны были напоминать телеграмму. — СВЕРКАЮЩЕЕ, КРИСТАЛЬНО ЧИСТОЕ СИНЕЕ МОРЕ! СОВЕРШЕННО БЕСПЛАТНАЯ ЭКСКУРСИЯ НА РАЙСКИЙ ОСТРОВ! ПРОЙДИТЕ ПО СЛЕДАМ ДУНКАНА РУРКА, ЗНАМЕНИТОГО ПИРАТА‑ПАТРИОТА!»
Фиби была интеллигентным человеком. Она закончила колледж, не получая никакой моральной поддержки от своих родственников, и трудилась на ответственной должности со дня получения диплома до того момента, когда два месяца назад обрушилась академическая крыша. Она голосовала на всех выборах и отнюдь не была наивной, хотя и с широко раскрытыми глазами вышла замуж за Джеффри Брюстера. Она умела с первого взгляда распознавать недобросовестную рекламу. Но, тем не менее, обещание «солнца и кристально чистого синего моря» затронули какие‑то струнки в ее душе, скрывающиеся за сердечными ранами и пыльными обломками разбитых надежд.
Она нахмурилась. Вдобавок это имя Дункан Рурк. Она слышала его раньше вероятно, выполняя какие‑нибудь исследования для профессора Беннинга.
Фиби встала из‑за стола, оставив проспект на полированной столешнице, и подошла к плите, намереваясь приготовить чашку травяного чая. Она понимала, что обещание бесплатного путешествия на Райский остров, где бы он ни находился, было каким‑то жульничеством, но это не помогало заглушить странное, восхитительное чувство предстоящего приключения.
Чайник резко засвистел. Фиби залила кипятком пакетик с чаем и вместе с чашкой вернулась к столу. Она снова прочитала листок, на этот раз очень медленно и внимательно, скептически подняв брови и запустив пальцы правой руки в короткие непослушные волосы.
Чтобы совершить «путешествие, которому будут завидовать все ваши друзья», Фиби должна была всего лишь осмотреть «великолепный особняк на берегу моря, цена которого возрастает с каждым годом» и выслушать предложение о продаже. Взамен щедрые благодетели обещали ей полет на маленький остров в Карибском море, «справедливо названный Райским», номер в «великолепном отеле „Эдем“ на два веселых денька» и «бал‑маскарад, сопровождаемый настоящим праздничным обедом».
Фиби убеждала себя, что все это одно большое надувательство, и все же была заинтригована и даже немножко возбуждена. Ну и что, если ей придется осмотреть какой‑то развалившийся особняк, проглядеть пару рекламных слайдов и выслушать приторно‑сладкую болтовню одного или двух комиссионеров? Ей нужно куда‑нибудь сбежать, хотя бы на выходные, а здесь представлялся шанс понежиться под тропическим солнцем, не нанося урона уменьшающемуся на глазах банковскому счету.
Сознание Фиби, всегда чрезвычайно активное, работало вовсю. Ну хорошо, положим, она позвонит по указанному номеру и запишется на очередную экскурсию на Райский остров. Она совершит путешествие под фальшивым именем, поскольку у нее нет ни малейшего намерения покупать особняк. Ее кредит в полном порядке, но кто поверит в платежеспособность разведенной безработной женщины?
Однако в проспекте не говорилось ни слова о том, что покупатели должны быть платежеспособными. Это всего лишь приглашение и ничего больше. Фиби закрыла глаза и представила, как солнечные лучи ласкают ее лицо и волосы, пронизывают тело, согревают душу. Желание ощутить все это было почти мистическим, и ему было совершенно невозможно противиться.
Она убеждала себя, что нерешительные всегда остаются в проигрыше и» что она не умрет, если позвонит. Затем она подошла к телефону и набрала номер.
Через четыре лихорадочных дня Фиби оказалась на борту маленького чартерного самолета, направляющегося в сторону Карибского моря, с единственной сумкой, аккуратно засунутой под сиденье. Мужчина, сидевший через проход от Фиби, был одет в клетчатые штаны из полиэстера и свитер с вышитыми на нем маленькими клюшками для гольфа, женщина за ее спиной выделялась короткими белыми штанами, толстыми варикозными венами, футболкой с изображенными на ней двумя силуэтами, сплетенными либо в смертельной схватке, либо в совокуплении, и бейсбольной кепкой, украшенной крошечными перемигивающимися лампочками с рождественской елки. Семь остальных пассажиров выглядели не менее эксцентрично.
Фиби со вздохом откинулась на спинку кресла и закрыла глаза, чувствуя себя уродом в своих коричневых туфлях, джинсах и голубом свитере, приобретенных у Нордстрема с помощью кредитной карточки и изрядной дозы оптимизма. Судя по нарядам ее товарищей по путешествию, она с таким же успехом могла лететь дешевым ночным рейсом в Рино, подумала Фиби с унылым юмором.
Самолет взлетел в семь утра, поднялся в туманное небо над Сиэтлом, и почти сразу же появился стюард. Поскольку проход был слишком узким для тележки, изящный молодой человек нес в руке желтую пластмассовую корзинку, раздавая пассажирам арахис, колу и прочее угощение. Женщина в кепке попросила «Кровавую Мэри» и получила в ответ осуждающий взгляд и бутылку дешевого пива.
Фиби, хотевшая было попросить минеральной воды, только покачала головой и улыбнулась. Она все‑таки отправилась в путь под фальшивым именем, и чем меньше она будет обязана этим людям, тем меньше вины будет чувствовать потом. Она попыталась заснуть, но это ей не удалось, хотя она не спала всю ночь из‑за взвинченных нервов. Тогда она достала из сумки старую тоненькую книжку, похищенную из богатой библиотеки профессора Беннинга. Книга, напечатанная много‑много лет назад, называлась «Дункан Рурк — пират или патриот?». Фиби открыла книгу на первой странице, слегка нахмурилась и приступила к чтению.
Если верить биографу, мистер Рурк родился в Чарльстоне, в колонии Каролина, в благородной аристократической семье. Он получил безупречное образование — бегло говорил по‑французски, по‑итальянски, по‑испански и питал склонность к поэзии, как современной ему, так и старинной. Кроме того, он славился мастерской игрой на клавесине и мандолине, не менее умело обращался со шпагой и мушкетом и еще, как намекал автор, не терялся в будуарах.
Фиби зевнула. Похоже, Дункан Рурк обладал всеми достоинствами человека эпохи Ренессанса. Она продолжила чтение.
До самого дня его смерти никто не мог сказать наверняка, был ли Рурк головорезом или героем. Разумеется, недостатка в гипотезах не было.
В свою очередь Фиби задумалась, почему он не мог быть одновременно образцом добродетели и негодяем? В конце концов, абсолютно хороших или плохих людей не бывает, личность, тем более сложную, каким наверняка был Рурк, едва ли можно свести к одному из этих качеств.
Вскоре Фиби захлопнула пожелтевшие страницы старой книги, закрыла глаза и на ее губах заиграла бледная улыбка. Размышляя о моральных качествах мистера Рурка или их отсутствии, она наконец заснула.

РАЙСКИЙ ОСТРОВ, КАРИБСКОЕ МОРЕ 
1780 год 
Дункан Рурк сидел за столом в своем кабинете, полный предчувствий, нежности и глубочайшей, тяжелой тревоги. Перед ним лежало слегка помятое драгоценное письмо, написанное Филиппой, его сестрой, отправленное несколько месяцев назад и дошедшее до него сложными и извилистыми путями.
«Вернись домой…» писала своим изящным почерком эта дьяволица и ангел в одном лице.
«Дункан, я заклинаю тебя именем Бога действовать если не ради твоей собственной пользы, то хотя бы ради нашей — матери, отца, Лукаса и моей. Ты должен вернуться в лоно семьи. Наверняка кроме этого, от тебя больше ничего не потребуется, чтобы доказать свою верность Его Величеству. Может быть, отец наконец успокоится — он непрестанно ходит по своему кабинету, снова и снова меряя его шагами, ночь за ночью, с восхода луны до рассвета, когда он узнает, что тебя можно считать таким же верноподданным короля, как его самого и нашего достойного старшего брата, Лукаса… Дорогой Дункан, отец, как и все мы, боится, что твои подвиги в излюбленных тобой южных морях будут неверно истолкованы и ты будешь арестован и, возможно, повешен…»
Дункан вздохнул и потянулся за стаканом портвейна, который девушка‑служанка несколько минут назад поставила рядом с ним.
— Тревожные известия? — спросил его друг и первый помощник Алекс Максвелл со своего поста перед дверьми террасы. Прохладный, пахнущий солью бриз шевелил тюлевые занавески и слегка умерял непереносимый жар летнего карибского полдня.
— Обычная риторика и болтовня, — ответил Дункан и отхлебнул вина, проглотив вместе с ним изрядную дозу противоречивых чувств. — Сестра умоляет меня вернуться под отчий кров и занять место среди верноподданных его величества. Она намекает, что, если я закрою глаза на увещевания, наш встревоженный и измученный родитель изотрет либо подошвы своих башмаков, либо ковры в нескончаемых размышлениях, осуществляемых в процессе ходьбы.
Алекс поморщился. — Боже мой! — произнес он с нетерпением, отвернувшись наконец от окна, выходившего на море. — Ты можешь хоть раз в жизни говорить на простом английском, черт возьми?
Дункан поднял темные брови. Язык был для него не только средством общения, но и игрушкой. Ему нравилось исследовать все нюансы и тонкости речи, произносить самые разные слова и сочетания слов, пробуя их на вкус, как бренди или вино с тонким букетом. Хотя он любил Максвелла и восхищался им, Дункан не раз вверял Алексу свою жизнь, но даже ради него не собирался отказываться от лингвистических забав.
— Скажи мне, друг мой, ты сегодня страдаешь разлитием желчи или просто испытываешь крайнее угнетение духа?
Алекс драматическим жестом в отчаянии запустил обе руки в свои темно‑каштановые волосы. Как и Дункану, Алексу было тридцать лет; друзья были неразлучны с того самого времени, как научились ходить. Оба любили быстрых коней, умных женщин с греховными наклонностями и хороший ром, а их политические взгляды были, по крайней мере, по мнению правительства, в равной степени подрывными. Однако физически и эмоционально эти двое мужчин сильно отличались: Алекс был невысоким и хрупким, с веселыми глазами фавна, а в раздражении обладал ловкостью медведя, отбивающегося обеими лапами от роя ос. У Дункана же характер был спокойным и слегка отрешенным, и, как говорил его отец, он обладал достаточным ростом, чтобы быть повешенным на высоком дереве без помощи эшафота. Он гордился своим самообладанием, в то время как его враги, не говоря уже о друзьях, восхищались его упорством и хитроумием изголодавшегося волка. Свои черные как смоль волосы он завязывал узкой ленточкой, а его глаза были глубокими и, как любили говорить ему великосветские дамы и шлюхи, ошеломляюще голубыми. Черты его лица, аристократические от рождения, утратили утонченность от несправедливостей, которым он был свидетелем и от которых пострадал сам. А несправедливостей в то тревожное время творилось немало.
— Прости, — произнес Алекс устало, что сильно встревожило Дункана, наконец‑то повернувшегося лицом к другу. — Я не отрицаю, что в последние дни у меня сдают нервы.
— И, я полагаю, не без причины, — тихо предположил Дункан, складывая и убирая письмо Филиппы с большей нежностью, чем он признался бы вслух, в верхний ящик стола. — Или же твое настроение, как у особ слабого пола, находится под влиянием луны?
— О Господи! — вздохнул Алекс. — Ты меня сведешь с ума!
— Все может быть, — спокойно отозвался Дункан, — Но, тем не менее, мне бы хотелось звать, что именно тебя тревожит. Мы по‑прежнему друзья, не так ли? Кроме того, человек, подверженный тревоге плохой командир, склонный к совершению серьезных ошибок. — Он философски вздохнул. — Если твоими помыслами завладела какая‑нибудь хорошенькая девица, то, по моему мнению, единственным разумным выходом было бы немедленно освободить тебя от твоих обязанностей, пока кто‑либо из подчиненных не пострадал от последствий твоей озабоченности.
Тонкое лицо Алекса потемнело и напряглось, когда он встретил испытующий взгляд Дункана, и в его глазах читались раздражение и что‑то очень напоминающее отчаяние.
— Доколе? — спросил он хриплым шепотом. — Доколе нам еще терпеть эту бесконечную войну?
Дункан поднялся, но не для того, чтобы приблизиться к Алексу. Он слишком хорошо знал, что в иные мгновения неудачное слово вместо успокоения только подтолкнет человека к гибели.
— Пока мы не победим, — ответил он решительно. Огромный просторный Дом, выстроенный еще в середине семнадцатого века, дышал, как живое существо. Белокаменный дворец — бог, ступни которого лизало в беспредельном поклонении сапфирово‑синее море, был для Дункана тихой гаванью, подобно радушным объятиям женщины с нежным сердцем. Дом давал ему не только убежище, но и утешение.
Но, увы, Дункан был обручен со своим кораблем «Франческа», быстроходным судном, бесстыдно названным в честь его первой любовницы, скучающей жены британского пехотного офицера Шеффилда. Хотя она много лет назад была с позором отправлена в Англию, где до сих пор, как утверждали сплетни, пребывала в состоянии жалкого бесчестия, ее муж остался в колониях, выжидая подходящей возможности для отмщения.
Дункан стиснул зубы, припоминая все подробности той истории, хотя в течение многих лет приказывал себе все забыть. Он дернул плечом раз, другой, как будто на его спине вновь ожили старые шрамы — следы ненависти соперника. Ему было пятнадцать лет, когда Шеффилд приказал выставить его у позорного столба и высек до потери сознания.
— Иногда я думаю, — произнес Алекс, и Дункан, вздрогнув, очнулся от горьких воспоминаний, — с кем ты воюешь с Матерью — Англией или с ревнивым мужем прелестной Франчески?
В подобной способности Алекса проникать в чужие мысли не было ничего нового, так же как и в реакции Дункана.
— Я буду чрезвычайно признателен, — ответил он резко, — если ты оставишь при себе свои дурацкие и сентиментальные попытки мистического предвидения.
Алекс выкатил глаза. — Ну так вот! — произнес он в следующее мгновение, симулируя экстаз откровения. — Мы захватим майора Шеффилда, свяжем его, как рождественского гуся, чтобы он не мог заткнуть уши, и заставим его выслушать твой словарный запас в полном объеме! Через полчаса он будет умолять о пощаде.
Несмотря на охватившие его воспоминания, Дункан хлопнул друга по плечу и засмеялся.
— Например, я могу прочесть ему всю «Божественную комедию» Данте, — сказал он.
— По‑итальянски, естественно, — кивнул Алекс. — Со всеми примечаниями.
Дункан убрал руку с плеча друга. Выражение его лица было не менее торжественным, чем его голос.
— Если ты хочешь перековать свой меч на орало и до конца своих дней возделывать землю, — заявил он, — я пойму тебя, и ты нисколько не упадешь в моих глазах.
— Знаю, — откликнулся Алекс. — Я устал всей душой от этой проклятой войны и мечтаю осесть где‑нибудь, жениться и завести полный дом детей. Но, если я не буду сражаться, сыновья и дочери, которых я надеюсь родить, будут такими же бессловесными перед лицом Парламента, как мы. — Он замолчал и запустил пальцы в волосы, которые, как всегда, были безнадежно растрепаны. — Нет, друг мой, как сказал бы мистер Франклин, если мы не будем вместе держаться, нас вместе повесят. Я буду сражаться до конца — своего собственного или конца войны, на что будет Божья воля.
Дункан улыбнулся, и в этот момент раздался далекий приглушенный звон обеденного колокола.
— Ты прав, и мистер Франклин тоже. Но я должен сделать поправку к одному из твоих замечаний. Нас, бунтовщиков, вряд ли можно обвинить в том, что мы «бессловесны перед лицом Парламента». Я думаю, что наши пули и ядра достаточно красноречиво говорят за нас.
Алекс кивнул и улыбнулся. Обеденный колокол зазвонил снова, на этот раз настойчиво.
Не говоря ни слова, двое мужчин направились в другой конец огромного дома, торопясь наполнить свои пустые желудки. Они сели за длинный стол в обеденном зале с десятью выходящими на море стрельчатыми окнами, глядя, как по пляшущим волнам разливается ослепительный солнечный свет. Мгновение потрясающей красоты коснулось души Дункана предчувствием, то ли предостерегая, то ли обещая что‑то, а может быть, и то и другое одновременно.
«Скоро случится что‑то важное, — подумал он со смирением, — к добру или ко злу».

1995 год 
— Добро пожаловать на Райский остров! — прогудел, выбравшись из микроавтобуса, пухлый, коротко остриженный мужчина средних лет с улыбкой Джека Николсона. Он приветствовал рукопожатием каждого члена маленькой компании потенциальных покупателей, что стояли на бетоне, сквозь который пробивалась трава, оцепеневшие от усталости. — Не делайте никаких поспешных суждений, — предупредил он, прежде чем кто‑либо успел выразить неудовольствие. — Все‑таки уже поздно, и вы долго были в пути. Завтра, при ярком свете солнца, вы получше осмотритесь и, поверьте мне, будете потрясены.
Фиби не хотелось думать о завтрашнем дне и вообще ничего не хотелось, только поскорее принять душ и свалиться на кровать. Джек был прав в одном: они проделали долгий путь. Вылетев из Сиэтла, самолет делал посадки в Лос‑Анджелесе, Хьюстоне, Канзас‑Сити и Майами, приняв на борт еще дюжину причудливых личностей, прежде чем проследовать на Райский остров.
Пестрая команда, зевая и что‑то бормоча, запихнулась в микроавтобус, и, несмотря на свое решение ни о чем не думать, Фиби скоро поняла, что уголком глаза разглядывает своих попутчиков. Она готова была побиться об заклад — съесть все открытки с видами Райского острова из магазина сувениров в отеле, если хоть один из них обладает средствами для покупки имения на далеком тропическом острове, не говоря уж о том, чтобы выложить деньги на месте.
Молодая парочка, севшая в самолет в Канзас‑Сити, была четой молодоженов, как предположила Фиби, поскольку почти весь полет они обменивались ласками и смотрели друг другу в глаза. Медовый месяц, все понятно. Мужчина в клетчатых штанах и свитере с эмблемой гольф‑клуба отправился в путь, запасшись собственной выпивкой, исключительно ради самого путешествия. Сей Маяк Человечества, арсеналы которого в конце концов опустели, с виду был из тех людей, которые выпьют все, что им дадут на халяву. «Так что же ты комплексуешь?» — спрашивала себя Фиби.
Отель появился из тьмы внезапно, похожий на дым вулкана или огромного джина, вылезающего из бутылки. У Фиби перехватило дыхание, и она выпрямилась. Через ее сердце прошла череда странных чувств. Среди них было ощущение, что место ей знакомо. Но это невозможно, ведь она никогда раньше не была здесь! А еще тоска и странная, сладкая радость, как будто она возвращается домой из долгого и трудного путешествия. Под этими чувствами таилось ощущение болезненной и мучительной потери, пронизанное печалью. На глазах Фиби навернулись слезы.
— Ну вот, ребята, мы прибыли в отель «Эдем», — объявил водитель автобуса с безжалостной доброжелательностью. — Отличное местечко и очень старинное. Во время войны за независимость здесь жил пират Рурк, а до этого голландский плантатор, выращивавший индигоферу. — Микроавтобус взвизгнул тормозами и резко остановился под яркой розово‑зеленой пальмой из неоновых трубок, прикрепленных к стене. Пара трубок не горела. — Насколько известно, здание было построено в тысяча шестьсот семьдесят пятом году или около, того.
Фиби чихнула, вытерла глаза тыльной стороной грязной ладони и выбралась из автобуса, в безмолвной тоске глядя на обшарпанный отель. Она читала краткое описание этого места в книге профессора Беннинга про Дункана Рурка, что объясняло ее сложную и болезненную реакцию. Однако странные чувства не покидали Фиби: она ощущала уверенность, что когда‑то знала каждый закоулок и уголок этого здания, любила его, великолепное и изящное, и находила убежище за его стенами, когда на море бушевали штормы. Она вернулась домой, в дом, который никогда раньше не видела, но вернулась слишком поздно.

1780 год 
На горизонте кипел и бушевал шторм, словно гнусное варево в котле у ведьмы, застилая пеленой вздыбившиеся волны и затмевая свет луны и звезд. Дункан стоял на балконе своей комнаты, и буйный ветер трепал его волосы и рвал расстегнутую рубашку. «Франческа», за которую он первым делом всегда тревожился, стояла на якоре в двух милях дальше по берегу, в защищенной бухте. Но на судно все равно нужно отправляться, и он не мог найти никаких причин, оправдывающих его медлительность, если не считать странной уверенности, отпечатавшейся в глубине его существа, как печать на мягком воске, что вскоре его жизнь раз и навсегда переменится.
За его спиной, в тени, стояла Старуха. Если у нее и было какое‑нибудь другое имя, Дункан никогда его не слышал, хотя она была в каком‑то смысле его другом и он не один раз обращался к ней за советом. Слуги и прочие обитатели острова боялись и почитали ее, веря, что она владеет тайнами волшебства, чему Дункан про себя только усмехался.
— Зайдите в дом, мистер Дункан, — сказала Старуха. Хотя она говорила тихо, он отчетливо слышал ее слова сквозь шум бури. За пределами террасы земля, воздух и вода смешались в вихре урагана, в родовых муках извергающего порывы ветра. — Снаружи опасно.
Все еще чувствуя беспокойство, Дункан не без сожаления подчинился призыву Старухи, затворив за собой тяжелые ставни, а затем французские двери.
Старуха стояла в своем странном, лишенном швов одеяния, сотканном из материала, который Дункан не мог распознать, держа высоко в руке канделябр, набрасывающий на них обоих тонкий, прорезанный тенями покров света.
— Она уже в пути, — сказала Старуха. — Она наконец‑то приближается к нам.
— Кто? — нетерпеливо спросил Дункан, забирая канделябр из крепкой морщинистой руки и направляясь к двери комнаты. — Мать — Англия? Боюсь, она будет нежеланным гостем. Не стоит заваривать чай и печь сладкий пирог.
Старуха схватила его за руку и остановила почти без усилий, хотя весила не больше, чем птица, и ее седая голова едва доставала ему до груди.
— Нет, не солдаты с хлыстом для вашей спины и петлей для вашей шеи, — сказала она твердо. — Женщина. Мир, из которого она явится, очень далеко от нас, и все же… — Она вытянула свои старческие узловатые пальцы и схватила пустоту. —…Ее можно коснуться рукой.
Дункан почувствовал, что по его спине побежали мурашки, словно капли холодной морской воды, и ощутил странный, величественный и непонятный страх, но он не был впечатлительным человеком и не имел запаса заклинаний, чародейств и невидимых миров, до которых можно дотронуться рукой.
— Нелепые суеверия, — проворчал он. Затем, не слишком вежливо сунул канделябр в руку Старухи и пробормотал — Вот. Бери и занимайся своими делами и не приставай ко мне.
Старуха с дерзостью, на которую никогда бы не осмелился ни один из людей, находящихся под его властью, впихнула изящный серебряный канделябр с горящими свечами обратно в его руку. «И это не случайно», — подумал Дункан, когда горячий воск закапал на его запястье.
— Старуха не лишилась зрения, — заявила она. — Это у мистера Дункана бельмо на глазу.
Он молча смотрел, как она уверенными шагами удаляется во тьму.
— Чушь собачья… — пробормотал Дункан себе под нос, но, спускаясь по широкой винтовой лестнице с канделябром в руке, поймал себя на том, что думает о странных, необъяснимых звуках, которые изредка слышал в этом доме. Музыка, звуки неизвестных инструментов, которые он никогда не видел. Шаги, раздающиеся там, где никто не ходил. Приглушенный смех невидимых мужчин и женщин и мелодичный звон бокалов.
Он считал, что сходит с ума, и подумал, не поделиться ли этим страшным подозрением с Алексом, но после долгих и мучительных раздумий решил, что не стоит. Он не был уверен, можно ли доверить другу такое признание.
Номер Фиби был размером примерно с телефонную будку, а кровать, похоже, предназначалась для кукольного домика, но зато она слышала шум прибоя и чувствовала запах океана, тихо поющего в ночи. Когда взойдет солнце, она увидит его из окна, и эта мысль подняла ее настроение.
Фиби сполоснулась под тоненькой струйкой холодной воды, слушая рев ржавых труб, почистила зубы, надела старую футболку, боксерские трусы и залезла в постель. Последняя ее мысль была о том, что простыни чистые, затем она погрузилась в глубь без сновидений.
Было еще темно, когда Фиби разбудила музыка. Печальная и красивая мелодия тянулась длинной лентой сквозь глубочайшую тишину. Где‑то глубоко внутри Фиби зародилась и уже не прекращалась дрожь. Девушка прислушалась, пытаясь уловить звуки, которые слышала раньше, и, стараясь не замечать грохота старомодного лифта, скрипящего и дребезжащего в шахте, резкого металлического стона труб, надоедливого «кап‑кап‑кап» из крана в ванной, а слушать только нарастающую, раздирающую душу музыку.
Фиби прикусила губу и устроилась на подушке, вслушиваясь в мелодию и пытаясь поймать ускользающие воспоминания, правда, не слишком настойчиво. Ее лицо было мокрым от слез, которые она не могла объяснить даже себе самой, и ей в голову пришла странная мысль: не водятся ли в отеле привидения? Звуки клавесина обнимали ее, ласкали и в конце концов снова убаюкали.
Когда она проснулась в следующий раз, в окно светило тропическое солнце, полное танцующих бриллиантов, выхваченных из океана, омывая ее мерцающей золотистой дымкой. Но музыка смолкла. Фиби встала на кровати, ухватившись обеими руками за подоконник, и поглядела в окно на зеленовато‑голубой океан и белый песок, потрясенная до глубины души великолепием пейзажа. «Дело стоило того», — подумала она, и ее душа ожила. В ее неизведанных глубинах к жизни пробуждались мечты и тянулись навстречу свету и радости.
Кто‑то заколотил в дверь комнаты, так перепугав Фиби, что она едва не свалилась с кровати.
— Кто там? — окликнула она с раздражением.
— Я принесла ваш костюм, — ответил незнакомый юный голос.
— Какой костюм? — удивилась Фиби и, распахнув дверь, увидела девочку‑подростка, стоящую в коридоре. Она жевала резинку и протягивала комок дешевого муслина.
— Сегодня вечером маскарад, — сказала девушка, сопровождая свои слова громким чавканьем. — Ну, то есть после того, как вы осмотрите коттеджи и все прочее. — Она улыбнулась, и в ее рту обнаружилось достаточно стальных скобок для правильного роста зубов, чтобы сработали детекторы металла в аэропорту. — Меня зовут Андреа, — сообщила она угрюмо. — Я надевала этот костюм в последний раз, когда к нам с материка подвалила компания покупателей. В нем было забавно ходить.
Фиби нахмурилась. — Должно быть, — подумала она, — это тот самый «бал‑маскарад», который упоминался в рекламном проспекте «. Она решила вечером симулировать головную боль и, улизнув, отправиться гулять на пляж.
— Потрясающе, — сказала она без особого энтузиазма.
Андреа помахала рукой и отправилась восвояси.
— Не волнуйтесь, — бросила она, — из вас получится отличная девка.
Фиби выскочила в коридор, не обращая внимания, что одета в футболку и боксерские трусы.
— Подожди‑ка! — окликнула она. — Кто из меня получится?
— Девка, — беспечно ответила Андреа, даже не обернувшись, — Ну, знаете, из тех, кто подавали ром или грог и сидели у пиратов на коленях.
Фиби закрыла дверь и прислонилась к ней, прижимая муслиновое платье к груди и глядя в тусклое зеркало на противоположной стене комнаты.
— Ты заслужила все, что приключится с тобой, — заявила она своему отражению.