Таня Хафф
Камень огня

1

Когда процессия остановилась у края вулкана, воровка, презрев гордыню, истошно закричала. Безучастные к человеческим слабостям, жрецы монотонно бубнили свои молитвы, в то время как толпа, овладев нависшими над кратером галереями, возбужденно перешептывалась — она затем и нахлынула сюда, чтобы насладиться человеческим страданием.
— Говорят, она держала Камень в руках, — пропыхтел пухлый торговец, прикладывая к потному лбу надушенный платок. Зной, льющийся сверху, соединяясь с жаром расплавленного камня, идущим снизу, создавал на галереях невыносимую атмосферу. — Говорят, она подошла ближе всех за последние двадцать лет.
— Говорят, — машинально повторил юноша с холодным презрением.
Он перевел взгляд вниз, где в тридцати футах от галерей находился тот самый Камень. Красно‑золотой, величиной с голову ребенка, он покоился в золотой чаше, венчая золотой шпиль, вздымавшийся из клокочущей лавы. В его сердце горел таинственный огонь, олицетворяющий власть. Этот Камень хранил Ишию — столицу королевства Сизали — от гибели в потоке огня и пепла, не давал ей задохнуться в серном дыхании живого вулкана. «И говорят, воровка держала его в руках». Юноша отдал должное ее мастерству, если не ее уму.
Молитвы кончились.
Жрецы Четвертого, чьи мрачно‑красные мантии как пятна крови темнели на фоне скалы, отступили назад, и два могучих прислужника подняли связанное, корчившееся тело, чтобы водворить в клетку.
Зрители на публичных галереях дружно исторгли вздох, и юноша задался вопросом, насколько религиозным событием является эта казнь.
Религия этих мест — не только Сизали, но и соседних стран — включала множество объектов и церемоний. Здесь были и жрецы, и чародеи; помимо обрядов, посвященных божествам, существовали и мирские обряды. Одна Внизу — насколько юноша мог понять, что‑то вроде матери‑богини, — родила девять сыновей, Девять Наверху. Все они не имели имен. Четвертый был богом правосудия.
Крики возобновились с утроенной силой.
Юноша обратил взор к Королевской галерее. Присутствовали только близнецы. Значит, спуск будет медленным. В народе говорили, что близнецы тоже связаны с Четвертым, хотя они никогда не посвящались в жрецы и уж точно не были чародеями.
«Правосудие», — скривил он губы.
— Ты не из Ишии. — Торговец явно больше интересовался соседом, чем событием дня.
Медные волосы, подстриженные короче, нежели требовала нынешняя мода, бледная кожа, острые черты лица и хрупкое телосложение — все выдавало в нем чужеземца. Среди безмятежных, любящих удовольствия горожан он выделялся недовольным выражением лица и замкнутостью. В Ишии было мало чужеземцев. Проводимая королем политика отбивала у них охоту оставаться здесь.
— Ты в первый раз видишь Госпожу?
Юноша только хмыкнул, подумав, что местное прозвище вулкана звучит нелепо.
Торговец облизал губы и неуверенно протянул ему руку.
— Может, позволишь угостить тебя?
— Нет.
Рука не дождалась ответа — юноша излучал отвращение.
Торговец разочарованно пожал плечами, но, утешив себя философским изречением: «Чужеземцы, кто их поймет!» — снова повернулся к кратеру.
От мягких кожаных башмаков воровки поднимался дым.
Искусно лавируя в шумной толпе, юноша спускался по ступеням террасы и размышлял об участи воров в королевском городе. На прощание он прихватил, повинуясь инстинкту, кошелек торговца и теперь подбросил его в руке. Уголки тонких губ юноши приподнялись в улыбке. Что ж, толстяк сам предложил угостить его.
— Аарон!
Чужеземец поднял голову, прекратив теребить кошелек белыми пальцами; над серебристо‑серыми глазами взметнулись густые, кустистые брови.
— Не махай на меня своими демонскими крыльями, парень! Я третий раз тебя зову. Чем это ты так увлекся, что не слышишь меня в моем собственном доме?
— Я ходил сегодня на гору. Посмотреть казнь.
— И что? Разочаровался? — фыркнула старуха, сидевшая на диване.
Аарон нахмурился и сунул кошелек в карман своих широких штанов.
— Ты не знаешь, о чем говоришь, Фахарра.
— Да неужели? Нет, парень, я еще не лишилась рассудка. — Старуха выразительно засмеялась, но смех ее прервался кашлем. Задыхаясь, она гневно посмотрела на чужеземца. — Я вижу больше, чем ты думаешь. Подай мне вина!
Когда юноша направился к столику у дивана, Фахарра ухватилась за край его туники.
— Только не эту дрянь! Моя внучка так его разбавляет, что им можно умываться. В сундуке есть бутыль хорошего вина.
Массивный сундук из черного дерева, сплошь покрытый костяной инкрустацией, был заперт. Но Аарон легко справился с замком.
— Однажды ты убьешь себя этой гадостью, — заметил он, протягивая старухе полный кубок.
— Имею полное право! — Фахарра жадно отпила и облизала пересохшие губы. Ее костлявые руки дрожали мелкой дрожью, но она не пролила ни единой капли. — Шестьдесят два года я была лучшей гранильщицей драгоценных камней в Ишии. — Она сделала еще глоток. — Я огранила тот изумруд, что украшает верхушку королевского посоха. Нелегко огранить такой огромный изумруд, позволь сказать тебе.
— Ты уже говорила, — тоскливо перебил ее юноша. Он снова наполнил кубок темно‑красным вином до металлического ободка.
— И еще скажу, если будешь хорошо себя вести.
Пока старуха молчаливо попивала, Аарон убрал на место пустую бутыль и запер сундук. Пусть внучка удивляется. Стерев едва заметные следы пальцев на черном дереве, он вернулся на широкий мраморный подоконник и стал глядеть поверх крошечного садика на город.
— Ты обгорел на солнце, — промолвила наконец Фахарра. — Хорошо, что ты обычно работаешь ночью.
Бледные пальцы юноши коснулись высокой скулы. Вздрогнув от боли, он возвел глаза к красно‑золотому сиянию над крышами верхнего города.
— Не волнуйся, парень, — снисходительно молвила старуха, — ты получишь причитающуюся тебе порку. В Госпожу бросают только тех, кто покушается на Камень.
Аарон резко обернулся. Он очень хорошо видел в темноте, но в наплыве сумерек с трудом разглядел старую гранильщицу среди ее шалей, одеял и подушек.
— Что? — будто чужим голосом спросил юноша.
— Думаешь, я не знаю, почему ты обосновался здесь после всех своих скитаний? — Фахарра глотнула еще вина, смакуя его летний букет, и решилась. Она слишком стара, чтобы и дальше ходить вокруг да около; скоро пробьет ее час, и если парень, не послушает ее, то и его время кончится тоже. Как ясно виден он на фоне вечернего неба! Впрочем, гранильщица всегда видела его ясно. — Мы сечем наших воров до смерти. Сечем на рыночной площади. — Память перенесла ее на минуту туда, на рыночную площадь, когда ее руки еще были твердыми, глаз — верным, а ее искусство восхищало королей. — Сечем наших воров до смерти, — повторила она, возвращаясь в настоящее. — Но сперва мы должны их поймать.
Юноша неподвижно сидел у окна, словно был вытесан из камня.
— Ты слишком хороший вор, Аарон, мой мальчик. Если ты и правда хочешь умереть, как твоя кузина, ты не так берешься за дело.
Видя, как сдвинулись его брови и сжались губы, Фахарра поняла, что промелькнуло в его мозгу. Воспоминание о смерти кузины наглухо закрывало его от нее, Фахарры, глубоко погружало в себя — даже глубже, чем всегда. А Фахарра хотела… о, она хотела слишком много: своей молодости, своего мастерства, терпения, времени. И сейчас она смотрела на Аарона как на последний драгоценный камень, который когда‑либо гранила. Нет, гранила заново, ибо он уже был бриллиантом, твердым и блестящим, но с трещиной в глубине своего многогранного сердца.
Того и гляди кто‑то или что‑то ударит по этой трещине, и молодой вор разлетится на миллион крошечных осколков. Фахарра решила предотвратить это и каждый день благодарила Девять Наверху и Одну Внизу за тот случай, что привел Аарона в ее жизнь, а вместе с ним обрело смысл ее существование именно тогда, когда старуха думала, будто оно заключено лишь в испражнениях и разбавленном вине.
Вор, бесшумной тенью скользнувший через ее подоконник, не знал, что она упала с дивана и, не желая звать внучку — эту заботливую стерву, — вознамерилась провести ночь на полу. Место не хуже любого другого, старые кости и на перине болят так же, как на плитках.
Прокравшись к столику возле дивана, вор протянул было руку к золотым песочным часам, как вдруг наступил на нее.
— Смотри куда идешь, недотепа, — рассердилась Фахарра. — Я не для того так долго жила, чтобы служить тебе ковром.
Вспоминая реакцию Аарона, старуха улыбнулась. Челюсть у него отвисла, и эти чудные брови поднялись. А когда она отказалась звать стражу, удивление, всего на миг, стало чем‑то совсем иным — другой эмоцией, промелькнувшей гораздо быстрее, чем Фахарра успела ее разглядеть.
— Ко мне и так заходит слишком мало гостей, парень. Я еще не выжила из ума, чтобы позволить арестовать тех, что приходят.
Вор поднял ее на диван, затем сел на подоконник, и Фахарра разговаривала с ним — она в темноте, он силуэтом на фоне ночного неба.
Та первая ночь была первой из множества ночей, когда она рассказывала ему об изумруде. Разве предосудительно гордиться прекрасной работой?
Когда наконец вор собрался уходить, Фахарра бросила ему песочные часы.
— Возьми их, парень. Мне ни к чему следить, как сыплется песок времени.
Юноша улыбнулся тогда — настоящей улыбкой, а не этой кривой усмешкой, которая обычно ее заменяла. Фахарра крикнула ему вслед: «Вернись!» — и в эту минуту поняла, что последовало за удивлением. Разочарование.
Она его разочаровала тем, что не позвала стражу?
Это был первый вопрос.
Аарон вернулся. Не той ночью, но через неделю, проснувшись в темноте, Фахарра увидела его сидящим на подоконнике.
Почему он вернулся?
Это был второй вопрос.
Вскоре гранильщица обнаружила, что ее полночный гость подкидывает больше вопросов, чем ответов. Он цеплялся за их развивающуюся дружбу с упорством, изумившим старуху. Аарон был молод и относительно привлекателен — на свой, чужеземный, манер. Почему он так отчаянно жаждал ее общества? Даже у воров есть друзья. Что делало Фахарру безопасной в отличие от остального мира, которого он сторонился?
Аарон спасал ее от скуки и одиночества в кромешной темноте. Фахарра спасала его от него самого. Она скалывала его каменную оболочку и ночь за ночью открывала кусочки его прошлого ровно настолько, чтобы задавать дальнейшие вопросы.
Он оставил дом в четырнадцать лет. Почему? Он предпочел стать вором. Профессия, которую он освоил, не давала ни устойчивого дохода, ни душевного покоя, ни тихой старости. Почему? Возможно, Фахарра не вызывала опасений, но молодые женщины ужасали его, а молодые мужчины являлись жесточайшим табу. Почему?
Немного покопавшись, гранильщица выяснила, что это табу против мужчин — чисто религиозное. На родине Аарона, где почва бедная, а лето короткое, соседи были готовы поджечь урожай при любом оскорблении — реальном или мнимом. Каждый ребенок служил еще одной парой рук, ибо каждая пара рук была на вес золота. А так как однополая чета не производила на свет детей, то подобная любовь перешла из непрактичной в преступную, означавшую кощунство против бога, который, по мнению Фахарры, был упрям как осел в своем представлении о кощунстве. Да и кто, будучи в здравом уме, поверит, что есть только один бог?
Кощунство каралось огнем.
К несчастью, религиозное воспитание оказалось очень сильным.
— Я был наследником клана, — пожав плечами, объяснил Аарон, — а глава клана правит и своими людьми, и священниками.
Возможно. Но, глядя, как юноша наблюдает за толпами, проходящими мимо ее садика, Фахарра спросила себя: уж не думают ли священники, что спасают его от огня?
От наследника клана к вору. Изрядное падение. И не просто к вору… Там, где другие брели, Аарон танцевал. Где другие падали, он взлетал. Как похлеще опровергнуть отца, чье слово являлось абсолютным законом? Наткнувшись в итоге на ответ, гранильщица обрадовалась. Ее собственный отец был худшей разновидностью лошадиной задницы, и Фахарра ликовала, когда ее умная мать в конце концов развелась с ним. Личный опыт старухи доказывал: один отец может больше испоганить жизнь ребенку, чем все матери, вместе взятые. Фахарра знала, ее теория не лишена предвзятости, но в этом виновен лишь ее отец. Что же сделал отец Аарона, дабы так оттолкнуть от себя сына?
Мать юноши умерла при родах.
Аарон чувствовал, вернее, его заставили почувствовать, что смерть матери на его совести. Уж не это ли определило безопасность Фахарры в качестве друга? Она слишком стара, чтобы рожать! И гранильщица от всего сердца возблагодарила за это Девять и Одну.
Десять месяцев она пробиралась ощупью, просеивая его рассказы, чтобы добраться до того единственного вопроса, который вел ко всем остальным.
— Аарон, что случилось с твоей кузиной? Почему умерла Рут?
Вор стал таким неподвижным, что сейчас представлял собой тот камень, на скалывание которого Фахарра потратила долгие месяцы.
— Мой отец запорол ее до смерти, — произнес наконец Аарон подчеркнуто прозаичным голосом.
И затем он исчез — соскользнул с подоконника в ночь, унося с собой собственную темноту.
Пресные часы между визитами юноши Фахарра использовала для того, чтобы поднести его прошлое к свету, вывернуть наизнанку, изучить и понять — у нее есть все ответы, кроме одного: что произошло там, в северной стране, столько лет назад, если эта боль до сих пор правит жизнью Аарона?
«Мой отец запорол ее до смерти».
Это был поверхностный ответ. Он не объяснял ничего, кроме единственного факта: Аарон осел в Ишии, где воры умирают под плетью, в поисках той же смерти, какой умерла его кузина, и когда‑нибудь совершит ошибку, которая обеспечит желанный конец.
Когда Аарон вернулся, стены его раковины были толще, чем всегда.
Теперь гранильщица знала его слабое место, куда нужно направить резец и ударить, но она боялась. «Я — все, что у него есть, — рассудила Фахарра. — Сумею ли я разрушить стены, не разрушив и его самого?» А вслед за этим: «Он — все, что есть у меня. Я не могу им так рисковать».
— Эгоистичная, эгоистичная старуха!
— Сумасшедшая старуха, — пробормотал Аарон. Гранильщица вздрогнула, поняв, что говорила вслух. Пока она лежала, погруженная в воспоминания, Аарон не шевелился. Теперь царила полная тьма, ни луна, ни звезды не пронизывали черноту, но Фахарра по‑прежнему могла видеть в окне его тень на фоне тени ночи. Он перебросил одну ногу через подоконник, сидя наполовину в комнате, наполовину в саду.
— Аарон, — промолвила наконец старуха, не в силах сосредоточиться на какой‑нибудь одной из множества мыслей, копошащихся в голове, — приходи завтра.
Вор впился в нее изучающим, оценивающим взглядом. И — Фахарра не сомневалась — понимающим, что она хочет сказать: ведь только одно и осталось между ними недосказанным.
— Хорошо.
Затем он долго молчал, прежде чем промолвить:
— Завтра.
И исчез.
Фахарра допила оставшийся на дне осадок и вздохнула. Если Аарон завтра вернется, тогда, возможно, он готов принять боль, сделавшую за него выбор. И, возможно, у нее будет время огранить этот последний камень, ее величайшее творение, прежде чем она умрет.

Аарон пробирался по крышам Ишии почти счастливый, хотя не знал почему. Повиснув на миг на чешуйчатой шее кариатиды, он сиганул вниз на десять футов — с мраморного угла на балконные перила. Его мягкие кожаные башмаки прошуршали по витому железу, а затем, перескочив узкую улочку, он по‑кошачьи тихо приземлился на плоскую крышу одноэтажного дома напротив. Убедившись, что его не заметили, юноша быстро прошел по крыше и влез по замысловатой резьбе на примыкающее здание, пока снова не оказался на высоте трех этажей.
Пусть другие воры крадутся по переулкам, Аарон предпочитал высокие городские дороги.
Через два дома, раскачавшись на флагштоке, юноша спрыгнул на стену вокруг садика Фахарры. Он похлопал по карману — кричащая брошь, усеянная драгоценными камнями, не выпала. Аарон предвкушал, как гранильщица осыплет бранью ювелира, сотворившего это уродство.
«Один дурак‑ювелир испортит своими оправами больше хороших камней, чем сто полуслепых гранильщиков, страдающих от похмелья».
Так говорила старуха.
Вор помедлил, вспоминая, что еще она должна сегодня сказать. У него засосало под ложечкой. Глядя на черный прямоугольник ее окна, Аарон сдвинул брови, и они встретились над переносицей, больше, чем всегда, напоминая демонские крылья. Он покачал головой, стиснул зубы и, весь звенящий от напряжения, пошел дальше.
«Я уважу старую госпожу. В конце концов, она этого заслуживает». Вор еще не мог признаться себе, что надежда снять камень с души стала уже слишком сильной, чтобы о ней забыть.
Он осторожно перебрался на ветки стройного фигового деревца, потом перебросил ногу через широкий мраморный подоконник.
В комнате было очень тихо.
У Аарона еще сильнее засосало под ложечкой.
Диван черной тенью стоял у дальней стены. Даже его глаза, привыкшие к ночи, не могли разглядеть, что на нем навалено.
Он проскользнул в комнату, бесшумно ступая по плиткам пола. Старуха так редко спала теперь, и юноша не хотел будить ее. Он только хотел убедиться, что ей удобно, и уйти.
У самого дивана его нога на что‑то наткнулась. Это что‑то закачалось и зазвенело металлом. Аарон наклонился. Кубок Фахарры. Не совсем сухой, значит, кто‑то — скорее всего служанка, — налил ей вино перед тем, как старуха заснула.
Теперь юноша видел ссохшееся тело гранильщицы, лежащее среди подушек, шалей и одеял. Еще шаг, и он увидел ее лицо.
Фахарра казалась очень раздраженной.
Глаза были открыты.
Аарон коснулся ее руки. Пальцы уже начали коченеть.
— Как ты узнал, — обратился он к богу своего отца на языке, на котором не говорил пять лет, — что я люблю ее?