Кэтрин Харт
Зачарованные

1

1813 год. Пещера на юге Огайо 
Закончив приготовления к древнему ритуалу, Серебряный Шип улыбнулся, преисполненный надежд на успех. Если заклинание сработает как должно, это станет воистину славным деянием — гораздо более грандиозным и возвышенным, чем все достижения его братьев. Не то чтобы он соперничал с Текумсехом ИЛИ Тенскватавой, просто все трое никогда не упускали случая улучшить свои последние достижения теми способами, в которых каждый из них был силен.
С самого начала братья отличались от всех остальных необычностью своего появления на свет, поскольку были единственной тройней, рожденной за всю историю индейского племени шони. Но кроме этого и так уже достаточно феноменального обстоятельства, каждого из них Духи благословили магическими силами, подобных которым никогда прежде не было засвидетельствовано в племени, во всяком случае не в таком избытке. Все трое не только могли творить разные волшебные действа, но и обладали даром предвидеть события будущего и даже в какой‑то степени влиять на них. Несколько месяцев назад Текумсех, перворожденный в этой троице, предсказал появление блуждающей звезды, такой же, как та, что пересекла небо в ночь их рождения. А год спустя Текумсех вызвал великое сотрясение земли, прокатившееся от Канады до Флориды, от восточных пределов реки Миссисипи до западных. Тенскватаве, совсем молодому пророку, стало ведомо о часе предстоящего затмения солнца, что внушило к нему немалое почтение людей племени. И хотя о том же знали его братья, он умудрился опередить их с предсказанием, чтобы еще более увеличить собственную значимость и усилить власть над людьми.
Не в пример своим прославленным братьям Серебряный Шип отличался большей скромностью во всем, что касалось его собственных достижений, хотя был не менее серьезен в своих стараниях. Однако он преуспевал в дружеских соревнованиях, в которых со своими предсказаниями участвовал со времен отрочества. Эти состязания, в которых братья мерились силами, оттачивали их необыкновенные способности, помогая улучшать достижения последних сорока пяти лет.
Теперь Серебряный Шип приближался к решению наиболее трудной задачи, превосходящей даже его собственные возможности. Предстояло вызвать душу из далекого будущего, дабы получить от нее хоть какое‑то представление о дальнейшей судьбе людей его племени. До настоящего времени ни он, ни его братья не могли предсказать события, выходящие за пределы их собственной жизни, но Серебряный Шип не сомневался, что этого можно добиться и что именно он сумеет свершить подобное.
Преклонив колени перед небольшим костром, Серебряный Шип осторожно отделил глиняную форму от углей. Сдерживаемое глиняными границами, пульсировало и поблескивало расплавленное серебро, точно повторяя цвет глаз Серебряного Шипа — еще одна его странность. Слегка подув на кипящую массу, Серебряный Шип начал монотонно напевать древнее заклинание. Тихо. Благоговейно. Отбросив интересы, заботы и огорчения мира сего за пределы пещеры и сосредоточив все свои мысли и энергию на магическом действе.
Когда форма немного остыла, он раскрыл ее и бережно, не тревожа еще мягкий диск металла, дал серебру соскользнуть в деревянную бадью, наполненную водой, храпящей ледяной холод ручья, струящегося из самого сердца пещеры. Немного погодя он вытащил амулет из воды и прикрепил его к сыромятному шнурку. Затем особым составом собственного приготовления старательно отполировал медальон до идеального блеска. Одна его сторона была совершенно плоской и зеркально‑гладкой. На другой отпечатались концентричные круги, один в другом, изображая время жизни и времена бесконечности. А перо, врезанное в этот знак, символизировало власть над временем.
Шли часы. День за пределами пещеры уступил дорогу ночи. Полная и яркая луна поднялась и озарила землю окрест, а коленопреклоненный Серебряный Шип все еще перемежал торжественные песнопения с необходимыми заклинаниями, наделяя амулет всем могуществом магии, какую он мог вызвать. Наконец, когда луна достигла зенита, он вынес амулет в ночь. Стоя возле небольшого водопада, он держал его перед собой. Серебряный диск, свисая со шнурка, поворачивался, подобно маленькой луне, отражая свет своего огромного двойника, воцарившегося в небесной выси.
— Созданный землей и огнем, омытый ветром и водой, благословенный Луной и Духами, отмеченный временем и властью, я посылаю этот амулет в мир будущего. Да будет человек, нашедший его, призван в наш мир, в это время и место, Дабы сообщить знания и учения дней, которые еще настанут.
С этими словами Серебряный Шип качнул медальон и выронил его в поток, струящийся из пещеры. Он проследил, как амулет ударился о воду, повернулся несколько раз, создав небольшой бурунчик, и под действием сильных струй начал продвигаться. Шнурок скользнул по выступающему краю валуна, и амулет скрылся из виду.
Серебряный Шип, не отводя глаз от воды, уселся на каменистом берегу и приготовился ждать, терпеливо и, если понадобится, долго.

1996 год. Семь пещер, юг Огайо 
Николь Сван вышла из прохладной пещеры на яркий солнечный свет, и тотчас влажный тяжелый зной прильнул к ее коже. В какой‑то момент она испытала соблазн сразу же углубиться в следующую пещеру. Ее джинсы и свитер годились для холодных температур подземелья, а совсем не для ранней июньской жары, накатившей вопреки всем прогнозам погоды.
Живот ее жалобно бурчал, ибо от скудного завтрака не осталось ничего, кроме приятных воспоминаний. Она уже несколько часов бродила здесь, и в самих пещерах, и по тропам их лесистых окрестностей, сжигая энергию, полученную от утреннего кофе и того, что мог предложить ей рюкзак. Наступило время ленча, и Никки вспомнила об одном идеальном местечке для своего уединенного пикника. Стащив с себя шерстяную кофту и завязав ее рукава на животе, она перекинула за спину рюкзак, одолженный у племянника, и устало поплелась к прелестному маленькому водопаду, запримеченному ею еще утром.
Делая шаг за шагом, она убеждала себя, что все эти упражнения — именно то, в чем она нуждается, ибо они помогут ей потерять те несчастные двадцать липших фунтов, которые она накопила, как впавшая в зимнюю спячку медведица. В лицо своему тридцатилетию она, конечно, смотрела прямо. И, преподавая историю Огайо стае нерадивых долговязых юнцов, более поднаторела в науке терпения, нежели в аэробике. И все же недавно дала себе несколько обещаний и намеревалась выполнить их. В это лето, хорошо поработав и страстно желая вырваться из классной комнаты, она задумала перевернуть свою жизнь. Решила, что пора, наконец, позаботиться о себе как в физическом, так и в эмоциональном плане.
Придерживаясь принятого решения, она запланировала трехмесячный курс действий, направленный на самосовершенствование и в то же время способный щедро вознаградить ее теми удовольствиями, которые она, выполняя поставленную задачу, испытает попутно. Настоящее путешествие отвечало всем этим требованиям. Оно давало возможность посетить разные исторические места, окинуть взором нечто гораздо более интересное, чем‑то, что она видит, вытаскивая студентов на запланированные классные экскурсии. В то же время Никки считала себя в какой‑то мере причастной к истории индейцев — любимейшему ее предмету, — и более всего потому, что одна из ее родных бабок принадлежала к местному клану племени шони. От этого отдаленного родства Никки унаследовала черные полосы и смуглую кожу, в то время как ее фиалковые глаза и упрямая натура достались ей от шотландского рода, к которому принадлежала ее матушка. Но вот от кого она получила пламенно‑вспыльчивый темперамент и врожденное чувство юмора, оставалось только гадать
В данную минуту Никки ощущала себя погрузившейся в свой собственный, только ей принадлежащий кусочек истории.
На прошлой неделе, без особых даже хлопот с ее стороны, обычный весенний насморк пошел на убыль, она заперла свой маленький домик на северо‑западе Огайо и отправилась в южную область штата. Впервые же дни она посетила несколько Древних холмов, включая известный Змеиный. А вчера вечером видела пьесу «Текумсех», разыгранную на открытом воздухе, и была совершенно очарована ею. При мерцающем свете костра, в окружении ночной темноты, на подмостках самой природы и действо и актеры показались ей настолько реальными, будто она волшебным образом переместилась в эпоху великого вождя племени шони и находилась в центре всего, что происходило с ним и его племенем на этом самом месте, но только сто восемьдесят лет назад. Зрелище фантастичное! Сегодня, когда она обходила пещеры, ей все еще чудилось эхо, вторящее шагам индейцев шони и их голосам, нашептывающим древние тайны, а дуновение ледяного воздуха ощущалось как пальцы призраков, от прикосновения которых кожа становилась гусиной.
Покружив по извилистой тропке, Никки нашла то место у воды. Здесь, в тени старого раскидистого дуба, на берегу маленького озерца, был прекрасный вид на водопад, что и заставило ее выбрать это прелестное местечко для вкушения ленча. Сначала, однако, не мешало бы смыть с лица и рук дорожную пыль и пещерную паутину.
Опустившись на колени у кромки озерца, Никки зачерпнула в ладони воды и плеснула на разгоряченные щеки. Божественное ощущение! Благословенная прохлада! Освежившись, она скинула с ног разогретые «никесы»[1], закатала джинсы и погрузила ступни в воду. Ну, кто бы мог подумать, что она способна позволить себе нечто подобное! Но даже если местные парковые правила и запрещают это, две изнемогающие от зноя ступни вряд ли способны слишком уж сильно загрязнить священную воду природного заповедника.
Размышляя над этим, Никки заметила под водой какой‑то металлический блеск, нечто находящееся всего в нескольких дюймах от ее руки.
— Наверно, рыболов потерял блесну, — задумчиво предположила она. Затем уныло хохотнула и проворчала: — Скорее всего, крышка от бутылки. И почему это люди не хотят быть более аккуратными и разбрасывают повсюду свой хлам? Разве наша планета не достаточно еще загажена? И разве экология сегодня не притча во языцех нашей нации?
Нахмурившись, Никки решила достать жестянку. Но когда она склонилась к воде, вес ее рюкзака чуть не опрокинул ее в воду. Прозрачность струй давала обманчивое представление о глубине потока. Руки ее погрузились гораздо глубже ожидаемого, и прежде чем пальцы достигли блестящего предмета, свесившиеся рукава свитера изрядно намокли.
— Ну, замечательно! — проворчала она. Испортить тридцатидолларовую чистошерстяную вещь из‑за грошовой жестянки! Хорошенькое дело! Почему никто не предупредил меня, что с тридцати лет неуклюжесть только возрастает? Что дальше? Бифокальные очки и ортопедическая обувь?
Хоть и с трудом, Никки восстановила равновесие, не причинив более вреда ни себе, ни своему одеянию. Но когда она разжала руку, ее раздражение вмиг иссякло. Там, на ладони, лежал металлический кружок, совершенно плоский диск, особым образом прикрепленный к сыромятному шнурку. И хотя она определенно не была специалистом по металлам, медальон показался ей изготовленным из серебра. На верхней стороне вещицы оттиснуто несколько кругов, один в другом. Она перевернула предмет и на безукоризненно отполированной поверхности увидела отражение своего взгляда. Взяв медальон за шнурок и подняв повыше, она с любопытством изучала его, как вдруг он начал медленно поворачиваться.
Маленькое подобие луны заметно убыстряло вращение, перехватывая блуждающие солнечные Лики и ослепляя ее ими. Оно походило на магический шар гипнотизера, втягивающий в себя свет и взгляды зрителей. Обворожительно. Усыпляюще.
И хотя Никки осознавала эффект, производимый на нее кружением странной эмблемы, остановить его она почему‑то не решилась. И вот, стоя на коленях, почти ослепленная сверкающим амулетом, она почувствовала головокружение, ибо, всмотревшись повнимательнее, заметила, что выгравированные круги свиваются в спираль, то, расходясь, то приближаясь к центру и весьма напоминая сливающиеся друг с другом узоры на детской юле. Сначала спиральный узор, затем ее отражение. Спираль — отражение. Повторенные многократно, со все возрастающей скоростью, они соединились в одно — эти круги и ее лицо, пойманное в ловушку яркого водоворота и становящееся с каждым поворотом все меньше, все отдаленнее. Меньше… дальше… быстрее… уловленное в силки… падая…

1813 год 
Серебряный Шип насторожился. Что‑то переменилось. В самом ли деле он услышал тихий звук? Или это всего лишь случайная вибрация воздуха, вторгшаяся в его размышления? Его проницательные глаза, в поисках источника беспокойства, обозрели пространство под водопадом.
Хватило краткого мига, чтобы обнаружить причину, и сердце Серебряного Шина вздрогнуло от волнения. Там, на речном берегу, лежало тело! Может, это посланник, которого он вызывал? Некто из будущего?
С большей, чем требовала осторожность, поспешностью он спустился по каменистому склону, так что впереди него сыпался град гальки. В нескольких шагах от тела он остановился, разглядывая его с расстояния. Кем бы этот человек ни был, он лежал неподвижно — без сознания или мертвый. Длинные темные волосы скреплены на затылке красивой металлической застежкой. Одежду его составляли грубые голубые штаны, желтая рубашка и нечто вроде попоны, повязанное вокруг талии как Фартук и передвинутое на спину. На ногах туфли, вернее, короткие башмаки, каких Серебряный Шип никогда раньше и не видывал. Они были голубые с белым, из какого‑то особого материала, бороздками на подошвах, а по бокам у них написано «Nike». Серебряный Шип, который много лет назад выучился говорить и читать по‑английски, — хотя слова он произносил далеко не всегда правильно, — счел эту надпись за имя незнакомца.
Человек все еще оставался, недвижим, и Серебряный Шип приблизился и опустился рядом с ним на колени. Опасаясь возможной ловушки, Серебряный Шип сжал хрупкое плечо незнакомца и быстро перевернул его на спину. Глаза его расширились от удивления, ибо он сразу же понял свою ошибку. Вопреки одежде оказалось, что это не мужчина, не ребенок и не кто‑нибудь еще. Парочка выпуклостей под рубашкой неопровержимо свидетельствовала о том, что тело это женское. Черные как смоль волосы обрамляли бледное топкое лицо с красиво очерченными яркими губами и длинными густыми ресницами.
Питай Серебряный Шип дальнейшие сомнения насчет пола этого существа, рисунок и надпись на рубашке могли бы окончательно убедить его. Крупные буквы гласили: «Уходя от женщины, спроси себя, хорош ли твой вид сзади». Рисунок изображал мужчину, спиной к зрителю, обнаженного до пояса и в таких же тугих штанах, что носила таинственная Нике.
Серебряный Шип ломал себе над всем этим голову хотя его глубоко обескуражило, что Духи прислали вестником будущего белую женщину, но мистический предмет, лежащий в ее безвольных пальцах являл собою доказательство того, что она и есть призванный гость. Забрав у нее амулет, он повесил его себе на грудь, затем прикоснулся к ее шей, нащупал пульс и призвал женщину к пробуждению. Она застонала. Веки ее вздрогнули, на миг приоткрылись, и Серебряный Шип мельком увидел цвет ее глаз — таким бывает небо, когда его впервые приветствуют лучи восходящего солнца.
Никки очнулась от звука глубокого мужского голоса, назвавшего ее имя. Голос был совершенно ей незнаком, и она удивилась, откуда ему известно ее имя, которое, кстати, он произносил на каком‑то странном английском — ней‑а‑ки. Осторожно, чтобы опять не закружилась голова, она медленно приоткрыла глаза и обнаружила себя лежащей на спине, взгляд ее уперся в сверкающий медальон, свисавший теперь с шеи мужчины — шеи, так же сильно продубленной солнцем, как и его широкая обнаженная грудь. Он навис над ней, заслонив полнеба.
— Что… что случилось? Что здесь происходит? — выпалила она.
Вместо храброго окрика получился пронзительный перепуганный вопль. Не зная, чего от него ждать, помощи или злодейства, она поспешно отползла назад и села. Резкое движение отозвалось в голове, и должна была пройти целая минута, прежде чем она осмелилась поднять настороженный взгляд на его лицо.
То, что она увидела, ничуть не уменьшило ее тревогу. Лицо бронзовое, как и тело. Черты лица правильные и дерзкие, обрамлены гладкими черными волосами, спадающими к плечам. Все это она заметила почти мельком, но глаза — вот что сразу приковало ее внимание и не отпускало его. Они мерцали серебром, двойным отблеском света и так неотразимы были в своей яркости, что она с суеверным ужасом ощутила его способность заглянуть в самую глубину ее души.
Она вздрогнула и отшатнулась назад. Он тотчас прикоснулся к ее руке — то ли для того, чтобы схватить ее, то ли чтобы предохранить от падения, она не знала. Сама того, не желая, она не смогла удержаться от испуганного крика сорвавшегося с ее уст.
— Не надо меня страшиться, маленькое существо, — мелодично проговорил он с интонацией, странно ей неведомой. — Я не причиню зла, ибо именно я призвал вас сюда.
— Кто… кто вы? Откуда вам известно мое имя? — выпалила она, и глаза ее расширились от страха непонимания.
— Оно написано на ваших мокасинах, — ответил он и с усмешкой спросил: — Видно, женщины шеманезе любят сообщать о себе всем. Или это ваши мужчины приказывают вам так поступать?
— Я американка, а никакая не шеман… как бишь ее, — заявила она, озадаченная странностями его речи. — А вот вы кто такой? И что имели в виду, сказав, что призвали меня сюда? Никто меня не призывал. Я сама приехала в этот парк.
Она быстро огляделась вокруг и немного успокоилась, ибо все еще пребывала у воды, там же, где упала, потеряв сознание.
— У нас в племени шони меня зовут Мона Кахви — Серебряный Шип. На вашем языке это будет Сильвер Торн. Вы можете теперь подняться? Вам не станет опять плохо?
Только теперь, когда он помог ей встать на ноги, Никки заметила, что его манера одеваться столь же необычна, как и речь. Его одеяние походило на рыжевато‑коричневые шорты, но это скорее было чем‑то вроде юбки из оленьей кожи, под стать его мокасинам! Сбитая с толку, она пыталась все это осмыслить. Наконец ее мозг нашел логическое объяснение, и она довольно ехидно рассмеялась.
— Ох, теперь до меня дошло! — пояснила она, отсмеявшись. — Вы участник действа «Текумсех», так ведь? Все еще в костюме и репетируете свою роль, я думаю. Прошлой ночью я видела постановку, и это действительно очень интересно. Мне даже показалось, что я попала в данные времена Текумсеха.
— Ничего не ведаю о действе, которое вы упомянули, но вы, в самом деле, находитесь во времени Текумсеха. Это и мое время, — серьезно пояснил он, окинул взором окрестности и, вновь посмотрев на хрупкую фигурку, покачал головой. — И эхо я призвал вас сюда из будущего, хоть и надеялся, что придет мужчина, возможно из тех, кто поумнее и занимает видное положение. Меньше всего я думал, что это окажется женщина, к тому же — белая. Мне бы поточнее излагать свои просьбы, обращаясь к Духам.
— Да уж… Непредсказуемость всегда одолеет любые благие намерения и расчеты, — мрачно пошутила Никки.
Тревога ее, однако, вернулась и многократно умножилась. Этот малый, видно, и в самом деле настоящий колдун! Закинув рюкзак за плечи, Никки отступила назад. Ей хотелось бы знать, есть ли у нее шанс убежать или придется вытащить газовый баллончик в умудриться прыснуть в странного незнакомца, пока он не напал на нее. Но как им пользоваться, этим средством самообороны? Где оно, кстати? Боже милостивый! Она даже не держит его под рукой, не очень‑то веря в то, что оно сработает. Почему, в самом деле, она не испытала его хотя бы на соседской собаке? Но как сама она только что сказала индейцу, непредсказуемость раз за разом одерживает верх над всеми доводами рассудка.
— Знаете, мне пора идти, — сказала Никки. — А медальон можете оставить себе. Он прекрасно сочетается с вашей экипировкой.
С этими словами она медленно попятилась, но повернуться к нему спиной и уйти у нее все еще не хватало смелости.
Он стоял в позе мужского высокомерия, скрестив на груди мускулистые руки, и холодно наблюдал за ней.
— Маленькая гусыня собралась бежать? Самое лучшее, если она просто заблудится в лесах и помрет с голоду. Много хуже стать лакомым кусочком для голодного медведя или волка.
— В Огайо давно уже нет ни диких медведей, ни бродячих волков, — ответила она, все еще отступая назад. — Одичавшие собаки да койоты, то еще, куда ни шло, а самое страшное, с чем здесь можно столкнуться, так это с вонючкой скунсом. И потом, отсюда совсем недалеко до тропинки, ведущей к выходу из парка, а там множество других посетителей на тот случай, если я столкнусь с какими‑нибудь трудностями.
— Да оглянитесь вокруг, Нейаки, — сказал он, вновь произнеся ее имя со странным акцентом. — Разве вы видите или слышите поблизости хоть кого‑то, кроме нас двоих? И где тропа, о которой вы говорите? Я ни одной не вижу.
Его слова заставили ее осмотреться, взгляд тревожно обшарил окрестности, слух ничего не уловил. Он прав! Тропа должна проходить прямо перед ней, между старым дубом и мусорной урной. Но теперь даже урна исчезла! А единственные звуки, доносившиеся до ее слуха, кроме сумасшедшего биения собственного сердца, были пение птиц на деревьях и журчание падающих с высоты струй.
— Я… я могла ошибиться, — растерянно пробормотала Никки. — Но то место где‑то здесь. Я найду его.
Вновь впадая в панику, она заметалась по поляне, которая и в самом деле показалась ей теперь меньше, чем была прежде. Все еще пребывая в поисках тропы или урны, она обдумывала способ бегства, высматривая, куда бы ей скрыться, и вдруг проворно юркнула в заросли кустарника, лишь бы не оставаться один на один с этим сумасшедшим.
Тощие заросли препятствовали ее продвижению, но она решительно продиралась сквозь них, не обращая внимания на ветки и острые колючки, цеплявшиеся за волосы и царапавшие кожу. Она стремилась к тому месту парка, где пересекалось несколько троп, надеясь встретить других туристов, предпочтительно — нормальных, которые защитят ее от этого психа — актера, или наркомана, или кто он ни будь. Там она сориентируется и быстро доберется до своей машины.
Во время своего весьма шумного бегства она не знала, преследует ли ее этот человек. Пришлось остановиться и оглянуться, но услышала она только собственное задышливое дыхание и возрастающее сердцебиение. Никакого иного движения или звука, и Никки, возблагодарив Небеса, продолжила свой путь, теперь уже медленнее.
Полчаса спустя, утомленная, вспотевшая и отчаянно раздраженная, Никки все еще надеялась наткнуться на одну из множества троп, пересекавших парк. Сучья деревьев, камни, колючки, ползучие растения — все это она видела вокруг в изобилии, но ни единой тропы. После того как она остановилась и обнаружила отсутствие погони, Прошло еще минут пятнадцать, и она попробовала позвать на помощь. Но голос ее охрип, и напряжение глотки оказалось тщетным.
— Проклятье, проклятье, вот проклятье! — бормотала она.
Слезы отчаяния и гнева подступили к глазам и пролились на щеки. Устало, опустившись на землю под деревом, она выплакалась вволю, чувствуя себя совершенно разбитой и жалкой. Ее друзья и коллеги‑учителя, должно быть, здорово повеселятся, узнав, что с ней приключилось. Она представила их расспросы о том, как она провела летние каникулы, и заранее придумывала, что она им ответит. Ох, ничего хорошего. Облазила несколько пещер на юге Огайо, ухитрилась хлопнуться наземь от солнечного удара или чего‑то такого, встретила какого‑то сумасшедшего придурка, вырядившегося в индейскую кожаную юбку, запаниковала и заблудилась в лесу.
— В следующий раз надо прихватить с собой еще кого‑нибудь, — вслух пробормотала она. — Тогда если и влипнешь, в какое дерьмо, то, по крайней мере, окажешься в нем не одна.
Вдруг за ее спиной, совсем близко, ужасающе знакомый баритон торжественно произнес:
— Как говорится в вашей пословице: «На миру и смерть красна». Итак, если вы уже нагулялись, я в вашем распоряжении.