Уитли Стрибер
Голод

Посвящается М. А.

Человек приходит, возделывает землю и ложится в нее,
И умирает лебедь, долгие лета прожив.
Лишь одного меня жестокое бессмертье
Гложет...
Алфред Теннисон. Тифон

Ужасную нам радугу однажды небеса явили.
Мы, досконально изучив живой
Плетенье ткани, поместили
Ее в обыденного скучный каталог.
Джон Китс. Ламия

Пролог

Джон Блейлок еще раз бросил взгляд на часы. Три часа утра – пора в путь. В этом маленьком городке Лонг‑Айленда тишина стояла такая, что на слух можно было воспринять даже мерцание света в конце окаймленной деревьями улицы, где горел одинокий фонарь. Джон опустил часы обратно в карман и, мягко ступая, вышел из своего укрытия в кустах. И замер на мгновение, наслаждаясь ночной прохладой, а улица была так дивно безлюдна, так хороша‑.
«Цель» его жила в середине квартала. Джон привычно сосредоточился и направил всю свою умственную энергию к черному силуэту дома, выискивая там хоть какие‑то признаки жизни. Для Вагнеров Кей просто исчезнет. Через месяц она станет всего лишь строчкой в статистическом отчете – обыкновенный подросток, тысячи таких каждый год покидают свои семьи. Тем более что Кей имела веские основания для побега – ее исключили из Эмерсонской высшей школы, а через несколько дней она и ее приятель Томми должны предстать перед судом по обвинению в хранении кокаина.
Сегодня ночью оба они исчезнут. О ее приятеле должна позаботиться Мириам.
Он шел по улице: тихий, незаметный в своем черном спортивном костюме.
Мириам... Он хотел ее сейчас, как всегда хотел в такие моменты. Их связывала давняя любовь – любовь, ставшая такой привычной и удобной.
Две минуты четвертого. Луна зашла. Один только фонарь светил в конце улицы. Все как и должно быть.
Джон перешел на легкий бег, пронесся мимо ворот, скрывавших его «цель», и мягко остановился на углу, у ограды. Тихо, темно... Он направился к подъездной дорожке.
Для Джона каждый дом имел свое, присущее только ему, поле – и он чувствовал его, как обыкновенные люди чувствуют залах. Безмолвие будто окутывало дом, и он решил, что здесь ему не очень‑то нравится. Наверное, из‑за тщательно ухоженных кустов и клумб с георгинами и анютиными глазками. Дом показался ему каким‑то насупленным, брюзгливым.
Это свидетельство убожества Вагнеров прибавило ему решимости. С еще большей четкостью мысли его сфокусировались на предстоящей задаче. Каждое действие было рассчитано по секундам. Сосредоточившись, он мог слышать дыхание мистера и миссис Вагнер в их спальне на первом этаже. Он замер, неистовым усилием напрягая свое внимание. Он слышал шуршание простыни, когда пошевелилась рука спящего, тихий шорох таракана на стене спальни. Непросто так долго удерживать столь высокую степень сосредоточенности. В этом он отличался от Мириам. Она часто находилась на таком уровне, он же – почти никогда.
Убедившись в том, что все спят, он приступил к проникновению. Несмотря на темноту, он быстро обнаружил подвальную дверь. Она вела в котельную. Оттуда можно пройти к комнате для игр и дальше – к спальне Кей. Из мешочка, спрятанного у него под рубахой он достал кусок струны от пианино и отомкнул замок, затем уголком своей кредитной карточки отодвинул язычок.
В лицо хлынул поток теплого, душного воздуха, когда он открыл дверь. Ночь была не очень холодной, поэтому в печи лишь тлел огонек, освещая все вокруг слабым оранжевым светом. Джон пересек помещение, вышел в коридор и снова замер.
Он услышал громкое дыхание – отнюдь не человеческое. Мозг его, проанализировав этот звук, пришел к выводу: собака, весом фунтов шестьдесят, спит в конце коридора. Приблизительно футах в семи...
Поздно. С этим уже ничего не поделать. Ему придется воспользоваться хлороформом. Джон осторожно достал из своего мешочка полиэтиленовый пакет (тот неприятно холодил руки), а оттуда – кусок влажной ткани. Он был не так проворен, как Мириам, ему приходилось пользоваться хлороформом, чтобы усмирять свои жертвы. Дыхание перехватило при мысли об опасности, с которой ему предстояло сейчас встретиться лицом к лицу.
Мрак, его бывший союзник, работал теперь против него. Пришлось сделать шаг вперед, чтобы точнее оценить расстояние. Еще шаг. Дыхание собаки изменилось. Два шага. Послышался слабый шорох, собака настороженно засопела. Еще три шага. Лай прозвучал оглушительно – как взрыв.
В следующее мгновение он вцепился ей в шерсть и прижал тряпку с хлороформом к морде.
Последовала борьба – яростная и нельзя сказать, что безмолвная.
– Альф?
Как колокольчик, прозвучал тонкий голос Кей, и был он полон страха. Только тогда Джон осознал, насколько стало хуже его положение. Девушка проснулась. Он ощущал ее пристальный взгляд, сверлящий темноту. Будь это не она, а любая другая, он сразу бы отступил, бросил бы все, но сейчас он просто не мог это сделать. Мириам не упустит парня: она совершенно неуязвима. А вся суть в том, что они должны исчезнуть вместе. Полиция в конце концов решит, что это побег, и дело засунут куда‑нибудь на полку, между делами о пропавших животных. Если же исчезнет только парень, это станет поводом для подозрений.
Едва собака перестала сопротивляться, он двинулся вперед. У него остается, вероятно, минут десять, пока собака без сознания, – и непредвиденных задержек больше быть не должно. Он просто не мог себе это позволить.
Яркий свет внезапно залил спальню Кей. Девушка сидела на кровати, в ночной рубашке, протянув руку к лампе в оборках абажура.
Свет обжег Джона, как огонь. Он прыгнул на Кей, торопясь придушить уже рвущийся из горла крик. Закрыв ей рот рукой, он прижал ее к кровати.
От Кей исходил слабый запах одеколона и сигарет. Тело ее яростно изгибалось в тщетной попытке сбросить его. Сила ее сопротивления разбудила в нем злость. Обеими руками он сжимал ее рот и нос, коленями придавив локти.
Тишину нарушал только звук ее ног, бьющихся о матрас. Джон смотрел в полные мольбы и ужаса глаза, прикидывая, сколько еще времени им осталось жить. Он почувствовал прикосновение ее языка к своей ладони. Осторожно, нельзя позволять ей кусаться.
Пять минут, необходимые, чтобы задушить ее, все тянулись и тянулись. Джон с трудом сохранял сосредоточенность. Если она выскользнет... но этого нельзя допустить. У него, в конце концов, годы практики. Просто нельзя позволять сознанию отвлекаться, нельзя ослаблять захват – ни на йоту. Он смотрел ей в глаза, ожидая, когда покраснеют белки, что означало бы приближающуюся смерть. Она умоляла его взглядом, полным отчаяния. Хорошо, все идет как надо.
Глаза ее закрылись. Наконец‑то. Тело забилось в конвульсиях – подсознание пыталось избежать того, чего не мог избежать разум. Мгновение неподвижности – и глаза снова открылись. Белки были нужного розового оттенка. Глаза ее устремились куда‑то вправо, как бы пытаясь разглядеть что‑то. В комнате стало совсем тихо.
Джон тут же ослабил захват и прижал ухо к ее мягкой груди, прислушиваясь к последним биениям сердца.
Отлично. Она именно в том состоянии, в каком и нужно, – на грани жизни и смерти.
Теперь препятствий для него больше не существовало. Наконец он мог расслабиться и дать волю своим истинным чувствам, не скрывая более грубой правды – своего голода. Он набросился на нее, даже не слыша собственного возбужденного крика, – и она взорвалась внутри него новой жизнью. Сознание его прояснилось, мысли обрели кристальную ясность, как будто он жарким днем бросился в восхитительно прохладную воду. Исчезла угрожающая боль в мышцах. Его слух, его зрение заполнились сверхъестественно яркими впечатлениями.
Он парил в высотах наслаждения. Как всегда в такие моменты, ему вспомнился яркий образ Мириам. Он смаковал вкус ее губ, в сердце трелью звучал ее смех. Его тянуло к ее холодной плоти, и любовь росла в нем вместе с желанием.
Затем все прекратилось. Он даже не взглянул на то, что осталось от Кей Вагнер, – нечто темное, бесформенное, почти затерявшееся среди сбившихся простыней. Следовало вспомнить о времени. Он заставил себя вернуться к убогой реальности и уложил оставшуюся от девушки оболочку в черный пластиковый мешок. Глянул на часы. Ровно через две минуты его ждут на месте встречи.
В тот же мешок он бросил бумажник девушки, ее расческу, какую‑то косметику, в беспорядке лежавшую на столике у кровати. Затем трусы, лифчики и стопку музыкальных дисков. Пришлось пройти в ванную за зубной щеткой, лаком для волос, еще чем‑то из косметики, шампунем и почти совсем чистой блузкой.
Ровно через пятьдесят секунд по улице должна была проехать машина. Мириам всегда четко следовала графику, поэтому Джон поспешил выйти из дома тем же путем, что и пришел, остановившись только для того, чтобы запереть куском струны подвальную дверь. Быстро прошагав по дорожке, он остановился среди зарослей цветущего кизила и стал ждать.
Он ощущал легкое покалывание во всем теле; его сознание, казалось, вмещало в себя каждую деталь окружавшего его мира. Для того чтобы сосредоточивать внимание, никаких усилий ему теперь не требовалось. Он ощущал спокойствие кустов кизила, слышал малейшие звуки – шорох лапок жука, тихое усталое гудение медленно остывающего двигателя в автомобиле на другой стороне улицы. Он поднял голову, и звезды над ним вдруг взорвались мириадами цветов – зеленый и желтый, синий и красный. Шелест листьев, колеблемых мягким ночным ветерком, – он как будто касался каждого листика, мягко лаская его своим прикосновением. Дивная красота ночи, казалось, пронзала тело Джона, наполняя его сладостной болью. Жизни прекрасней просто и быть не может.
Увидев машину, он улыбнулся. Мириам ехала с осторожностью дряхлого слепого старика. Помешанная на безопасности вождения, она выбрала «Вольво» из‑за приличного послужного списка и скромной наружности. Она потребовала, чтобы бензобак сменили на более крепкий, а тормоза переставили с грузовика. Все это дополнялось специальной системой подачи воздуха, а также ремнями безопасности и стеклянным люком в крыше, который на случай аварии обеспечивал дополнительную возможность выбраться из машины.
Он подбежал к плавно двигавшейся машине, бросил мешок на заднее сиденье, а сам скользнул на переднее, рядом с ней. О том, чтобы он повел машину, речи и быть не могло. Мириам никогда не уступала руль без крайней необходимости. Было приятно вновь оказаться с ней рядом. Щекой он ощутил знакомый холод ее губ; она улыбнулась – успех и удовольствие сквозили в изгибе рта – и, не сказав ему ни слова, сосредоточилась на дороге. Через два квартала – въезд на скоростную магистраль Лонг‑Айленда, и Джон знал – она тревожится, как бы их не остановила местная полиция. Случись такое – и любопытство полицейских могло поставить их в весьма затруднительное положение.
До въезда на магистраль молчали. На магистрали он ощутил, что она наконец расслабилась. Последние остатки напряжения растаяли, как дым.
– Это было поистине изумительно, ‑ сказала она. – В нем оказалась такая сила.
Джон улыбнулся, вспоминая свой экстаз. Несмотря на долгую практику, само убийство никогда его не радовало – и уж тем более не возбуждало, в отличие от Мириам.
– У тебя все прошло нормально, надеюсь?
Это прозвучало как вопрос, а не утверждение.
– Как всегда.
Она рассматривала его широко раскрытыми – как у куклы – глазами.
– Это было очень здорово. Он решил, что девушка хочет его трахнуть. – Она хихикнула. – Наверное, он и умер в экстазе. – Она потянулась в блаженной, сытой истоме. – Как умерла Кей?
Ее вопрос показался ему своего рода поощрением к откровенности. Ей, вероятно, хотелось узнать подробности, но он предпочел бы забыть свой отвратительный поступок и сосредоточиться на восторге, который был наградой за него.
– Мне пришлось воспользоваться хлороформом, чтобы усыпить собаку.
Изогнувшись, Мириам поцеловала его в щеку, затем взяла за руку. Она всегда очень тонко чувствовала его; одной этой фразы ей было достаточно, чтобы понять его состояние, представить все трудности, которые ему пришлось преодолеть.
– Рано или поздно им все равно придется умереть. Я уверена, ты вел себя очень осторожно. Должно быть, она так и не поняла, что с ней происходит.
– Я допустил ошибку. Мне следовало предвидеть это. Странно, что я не почувствовал собаку. Тревожно как‑то.
Но он не сказал ей всей правды. Было и еще одно ощущение, странное, и он помнил его. Он устал. Он никогда не чувствовал такого.
– Идеальной смерти не бывает. Страдание всегда ей сопутствует.
Да, это так. Но даже по прошествии множества лет он так и не полюбил причинять страдания. Хотя это и не должно тяготить его – что за дело ему до их страданий? Насыщение – вот единственное, о чем стоит думать. Тело наполняется новой энергией, новой жизнью.
А усталость... Это пройдет. Просто девушка вывела его из равновесия. Выбросить это из головы. Он повернулся к окну.
Восхитительная ночь предстала его взору. Он всегда воспринимал мрак, как некое откровение – как будто попадаешь в иной мир, где царит безмятежное спокойствие, где стирается граница между добром и злом и где – он чувствовал – ему даруется прошение за все жестокости обыденной жизни. Эти мысли принесли ему желанное чувство освобождения от ответственности за содеянное зло.
Огоньки человеческих жилищ приближались и терялись вдали. Джон испытывал огромную любовь к этому миру. Он даже позволил себе некоторое удовлетворение, когда подумал об убийстве, лишний раз отметив, сколь счастлив он в своей жизни.
Глаза его медленно закрылись – а он и не заметил, – и в шум мотора вплелись голоса из прошлого – далекого прошлого.
Он резко тряхнул головой. Это ненормально. Он открыл люк, чтобы немного проветрить машину. Их жизнь отличалась завидной регулярностью. Шесть из двадцати четырех часов они Спали. Если же происходило насыщение, Сон наступал лишь по истечении четырех часов.
Что же с ним происходит?
Полуявь‑полусон. Он медленно вплывал в странное, очень приятное состояние, он чувствовал легкое дуновение – воспоминания? Сновидения?
На мгновение ему показалось, что он в огромной холодной комнате: свечи по стенам, в камине потрескивает огонь. Он удивился. Он не вспоминал о фамильном доме Блейлоков с тех пор, как покинул Англию. И тем не менее он, вплоть до мельчайших подробностей, вдруг увидел собственную спальню – постоянную сырость, пышность, до боли знакомые ему.
Сейчас Мириам была такой же красивой, как и тогда. Ему хотелось коснуться ее, обнять, но она не любила, когда ее беспокоили за рулем.
Северный Йоркшир... Он вспомнил высокие окна своей комнаты, откуда открывался вид на вересковые пустоши. Там по ночам мерцали цыганские костры. Его сознание заполонили лица и голоса из прошлого. Словно сквозь туманную завесу смотрел он на странный современный пейзаж, на бесконечные огни вдалеке, покосившиеся неряшливые домики, мимо которых проезжала машина. Как одинок он был в этом мире.
Стоило закрыть глаза, и он сразу же оказался в Хэдли, в промозглый серый день – особый день! – хотя он тогда об этом не подозревал. Он увидел себя – модно одетого потомка знатного рода, только что окончившего два курса колледжа Баллиол. Он одевался к обеду, а слуга стоял рядом с чулками, галстуком и рубашкой. Ожидался гость – он думал, один из этих ужасных политиков, знакомых отца, – а значит, вечер будет безнадежно скучен: ханжеские беседы о выжившем из ума старом короле, о расточительстве регента. Джону было решительно наплевать на королевский двор. Его гораздо больше интересовали охота на медведя и скачки по вересняку со сворой гончих.
Одеваясь, он услышал грохот кареты по подъездной аллее. Экипаж изумил его. Его тянули шесть лошадей, а ими управляли два форейтора. Их ливреи были ему незнакомы. Когда же из кареты вышла леди в белом шелковом платье, Джон щелкнул пальцами, требуя от лакея парик. Давно его отец не привозил в Хэдли шлюх. Несмотря на свои недомогания, забывчивость, несмотря на зоб, на слабость зрения, отец Джона все еще великолепно разбирался в женщинах. Когда ему хотелось побыть в женском обществе, он обращал свой взгляд на представительниц захудалой аристократии, подыскивая себе какое‑нибудь милое, в достаточной степени привлекательное создание, не обладающее, однако, какими‑либо особыми достоинствами, которые могли бы заинтересовать его сына.
Если, конечно, не считать того, что у них и так имелось в избытке.
– Уехал хозяин, и путь не близкий, – промурлыкал он тихонько, в то время как Уильямс поправил его галстук и спрыснул духами парик, – повеселимся мы славно, киска.
– Хозяин здесь, сэр.
– Я знаю, Уильямс. Это просто мечты.
– Да, сэр.
– Обычные приготовления, Уильямс, – если она привлекательна.
Тот молча повернулся и вышел. Джон всегда отдавал должное его сообразительности – хороший слуга, знает, что бывают моменты, когда ответ не требуется, – и всегда мог положиться на него: в нужное время все залы – от гостиной до его спальни – будут безлюдны и служанка не последует за своей госпожой.
Правда, это в том случае, если в отца удастся влить достаточное количество бренди, чтобы заставить его забыть о своих планах, и удастся увлечь безиком[1] настолько, чтобы его сморил сон.
Что ж, вечер обещал быть интересным. Джон вышел на галерею, соединявшую оба крыла, и, ощущая сырую прохладу вечера за окнами, двинулся к лестнице, мимо портрета матери, который по настоянию отца оставили рядом с ее старой комнатой.
Лестница была освещена будто для бала, ярко пылали свечи в вестибюле и в огромном обеденном зале. Слуги накрывали массивный стол на три персоны. Джон постоял, пытаясь сообразить, почему отец выбрал именно этот зал, а не более интимную «желтую» столовую, и услышал голос отца, доносившийся из гостиной. Пройдя зал, Джон задержался, ожидая, пока перед ним откроют двери.
И тогда он понял, зачем такая торжественность. И понял, что никакое количество бренди не замутит отцу голову, как не отвлечет его и игра в безик.
Чтобы описать гостью, не хватило бы слов.
Кожа просто не бывает столь белой, а черты лица – столь совершенными. Он увидел блеск ее глаз, бледных, как фаянс, и прозрачных, как море. Он попытался найти подходящие случаю слова, но смог только улыбнуться и, низко поклонившись, шагнул вперед.
– Мой сын Джон.
Слова отца прозвучали где‑то далеко, как эхо. Сейчас только эта женщина представляла для него интерес.
– Я очарован, мадам, – тихо произнес Джон. Она протянула руку.
– Леди Мириам, – с легкой иронией в голосе сказал отец.
Взяв прохладную руку, он прижал ее к губам, задержав на мгновение дольше, чем следовало, затем поднял голову.
Она пристально, без тени улыбки, глядела на него.
Его поразила сила ее взгляда, настолько поразила, что он в замешательстве отвернулся.
Сердце его учащенно билось, лицо пылало румянцем смущения. Он прикрыл свое замешательство, занявшись табакеркой. Когда же снова осмелился взглянуть на нее, глаза ее были уже веселыми и приветливыми, какими и должны быть женские глаза.
Затем, словно желая подразнить его, она вновь устремила на него свой странный, бесстыдно пристальный взгляд. Никогда прежде не встречал он столь откровенного бесстыдства, ни в грубой посудомойке, ни даже в уличной девке.
И увидев его в этой необычайной утонченно‑изысканной красавице, он затрясся от возбуждения. Слезы выступили на глазах, он непроизвольно протянул к ней руки. Она собиралась что‑то сказать, но лишь провела кончиком языка по зубам.
Он забыл об отце, забыл обо всем Руки Джона обвились вокруг нее – и будто язычки пламени пронеслись по ним. Тело его вспыхнуло, глаза закрылись, он словно погружался в нее, склонив голову на алебастровую шею, касаясь губами чуть солоноватой, молочно‑белой плоти.
Смех вырвался из нее подобно лезвию. Он вскинул голову, уронил руки. В глазах ее было что‑то настолько похотливое, настолько издевательское и торжествующее, что страсть его внезапно сменилась страхом. Этот взгляд... он уже видел его.
Да, у пантеры – индийцы демонстрировали ее в Воксхолл‑Гарденз.
Светлые яростные глаза пантеры.
Как могут быть такие глаза столь восхитительно прекрасными?
Длилось это не больше минуты. Все это время отец Джона стоял, будто прикованный к месту, подняв брови, с растущим изумлением на лице.
– Сэр! – наконец вырвалось у него. – Но позвольте, сэр!
Джон с трудом взял себя в руки. Не подобает джентльмену так позориться перед собственным отцом.
– Не сердитесь на него, лорд Хэдли, – сказала Мириам. – Вы и представить себе не можете, сколь мне это лестно. Такой порыв! Такая горячность‑Голос ее был мягок и нежен, но, казалось, заполнил всю комнату своей вибрирующей энергией. Слова, быть может, и не понравились отцу Джона, но ему пришлось подавить свое недовольство. Старый лорд изящно поклонился и предложил даме руку. Они вместе прошлись по огромной комнате, задержавшись перед камином. Джон, на вид исполненный почтения, двигался за ними, однако все в нем клокотало. Манеры и внешность этой женщины поразили его: никогда прежде не встречал он подобного чуда, более того – он даже вообразить себе такого не мог. Чудесный аромат роз невидимым шлейфом тянулся за ней. На нежной коже играли отблески пламени в камине, и красота ее согрела своим сиянием старую комнату, изгнав промозглость осеннего вечера.
По сигналу отца на балконе заиграл волынщик. Мелодия возбуждала, волновала кровь – что‑то шотландское, красивое и неистовое одновременно. Мириам обернулась и посмотрела вверх.
– Что это за инструмент?
– Волынка, – ответил Джон, опережая отца. – Это шотландский инструмент.
– Также и бретонский, – резко бросил отец. – Это бретонский волынщик. В доме Хэдли шотландцев не бывает.
Джон знал, что это не так, но не решился противоречить отцу.
Они съели пару куропаток, затем последовали телятина, пудинг и бисквиты. Джон хорошо запомнил этот обед – ведь Мириам не отведала ни одного блюда. Все, что ей подавали, оставалось нетронутым. С их стороны было бы невежливо интересоваться причинами ее невнимания к еде, и к концу обеда отец Джона погрузился в некоторое уныние. Лишь когда она выпила немного портвейна, он повеселел.
Отца, несомненно, мучили опасения относительно собственной внешности – вдруг гостья, сочтя его достаточно непривлекательным, не останется на ночь, а соберется и уедет?.. Джон чуть не рассмеялся вслух, увидев, как воодушевился его отец, когда она стала пить; его слабо державшиеся вставные челюсти, осклабившиеся в плотоядной гримасе, являли собой весьма неприятное зрелище.
Во время обеда Мириам дважды посмотрела на Джона, и оба раза взгляд ее был таким теплым и приглашающим, что он и сам изрядно воодушевился.
Когда вечер закончился, он вернулся в свои покои, полный нетерпеливого ожидания. Он сразу же отпустил Уильямса, сбросил одежду, отшвырнул парик и остался обнаженным. Подойдя к каминной решетке, он постоял у огня, затем прыгнул в постель, согретую теплыми кирпичами. Он лежал без сна, поражаясь тому, что залез в кровать без ночной рубашки, полный небывалого возбуждения. На столике рядом в свете свечи сверкали три золотых соверена.
Он лежал, прислушиваясь к шуму дождя и ветра, в тепле и уюте, под стегаными одеялами, и ждал. Медленно тянулись часы. Тело его, напряженно вытянувшееся на постели, затекло, заныло от долгого ожидания.
Сам того не заметив, он наконец заснул. Пробуждение было внезапным, ему снилась она. Поискав на столике, он нашел свои часы и открыл крышку. Было почти пять часов утра.
Она не собиралась приходить. Он сел. Несомненно, любая разумная шлюха поняла бы значение взглядов, которыми они обменялись. Три соверена лежали нетронутыми. Эта дура не явилась за тем, что могла бы получить.
Отец давно уже должен был с ней закончить. Поежившись от холода, он отбросил одеяло и встал с кровати. Он не знал, где Уильямс держал его одежду, поэтому надел брюки и рубашку, которые были на нем вечером. Схватив золотые монеты, он заспешил по коридору.
Яркий огонь пылал в камине комнаты для гостей. На кровати кто‑то лежал. Она... Джон подошел и мягко положил руку ей на щеку.
Он скорее почувствовал, чем увидел, как она улыбнулась. Не было ни замешательства, ни сонливости во взгляде.
– Я все думала, придешь ли ты, – сказала она.
– Бог ты мой, ты должна была прийти ко мне!
Она рассмеялась.
– Вряд ли я смогла бы это сделать. Но раз уж ты здесь, смотри, не простудись – и приглашающим жестом приподняла одеяло.
Он стремился сдержать дрожь, но не мог. Он словно лежал с дочерью величайшего правителя мира. В ней не было ничего от шлюхи, совершенно ничего. Все шлюхи грубы, глаза их выстужены горечью пережитого – как будто всё они знают и нет для них ничего святого. Но здесь были только невинность, трепетная чистота – и ужасающая похоть.
Она позволила ему себя раздеть. Обнаженная, она привлекла его к себе, сняла с него одежду.
– Пошли, – она встала с кровати.
– Пошли?
– К камину. – Обняв друг друга за талию, они подошли к огню. В комнате было тепло; ее служанка, очевидно, развела огонь не более часа назад. – Скажи правду, – заговорила она. – Я первая?
– В каком смысле?
– Первая, в которую ты по‑настоящему влюбился. – Она коснулась его – столь бесстыдно и столь чудесно.
Он взглянул вниз, на ее руку, поражаясь тому, что этот простой жест может принести такое удовольствие. Он еле держался на ногах.
– Да! Я люблю тебя!
Он стоял, застыв, потрясенный, не в силах оторвать взгляд от ее дивного тела, дерзкого и страстного в своей наготе. Она подняла лицо, обвила руками его шею; губы ее раскрылись. Он поцеловал ее, он припал губами к ее рту – и ощутил кисловатое, до странности холодное дыхание.
– Вернемся в постель, – бросила она и повела его от камина, взяв за руку; затем вдруг остановилась и, удерживая его на расстоянии вытянутой руки, уставилась на него своим пристальным взглядом. – Дай‑ка мне на тебя посмотреть. – Руки ее пробежали по его груди, легко коснулись мускулистого живота и без стеснения стали исследовать интимные части. – Ты когда‑нибудь болел? – спросила она.
– Конечно нет! – Его поразила эта бесцеремонность. Что ей за дело до его болезней?
– Эта болезнь передается от тела к телу, – отрешенно сказала она. Она, конечно, говорила ерунду. – Но это неважно. Меня интересовало общее состояние твоего здоровья.
– Я в полном порядке, мадам. – Он мрачно прошел мимо нее и улегся на кровать. Она посмотрела на него сверху вниз, легко рассмеялась и закружилась по комнате; тело ее было преисполнено грации и красоты юности. Джон зачарованно следил за ней взглядом – в нем росло нетерпение.
Внезапно она прыгнула в кровать. Это была высокая кровать с пологом на четырех столбиках, и прыжок ее показался Джону совершенно сверхъестественным. Он попытался засмеяться, но что‑то в ее поведении остановило его. Она показалась ему раздосадованной, когда забиралась под одеяло.
– Ты ничего не понимаешь в любви, – громко произнесла она. Затем вдруг оказалась с ним рядом. Сидя на корточках, – глаза, как у проказливого эльфа, – она спросила: – Не хотел бы поучиться?
– Я бы сказал... да. Хотя ты и не спешишь со своими уроками.
Она без предупреждения схватила его за щеки и неистово впилась в губы. Язык ее оказался у него во рту. Он был жестким и шершавым, как ерш, и Джон удивленно отстранился. Как может быть такое во рту человека? Это просто ужасно. Он в замешательстве бросил взгляд на дверь.
– Не бойся меня, – сказала она. Затем весело рассмеялась – и смех ее зазвенел в предрассветных сумерках.
Джон не был суеверным человеком, но в этот момент он вспомнил о лагерях цыган. А вдруг она цыганская ведьма, пришедшая сюда, чтобы заявить о своих правах на поместье Хэдли? Она, должно быть, заметила выражение его липа, потому что буквально бросилась на Джона. Ее руки скользили по его телу, плоть ее касалась его плоти, она подставляла ему лицо для поцелуев.
И он ее целовал. Он целовал ее так, как никогда никого раньше. Он покрывал поцелуями ее губы, ее щеки, шею. А потом она вдруг приподняла руками свою грудь и подставила ее под его жаркие поцелуи. Никогда прежде не испытывал Джон такого удовольствия, лаская женскую грудь. Сердце его разрывалось от счастья. Забыв про цыган, он целиком отдался небывалому наслаждению. Мягко и настойчиво она передвигала его голову вниз, пока он не стал целовать ее самое тайное, самое интимное место.
Его изумила мощь этого удовольствия. Она повернулась – проворно, ловко, – и не успел он это осознать, как она уже целовала его в то место.
За эти несколько минут она пробудила в нем чувства, о которых он и не подозревал доселе. Волны ликования заполняли его. Он чувствовал, как растет ее возбуждение. Ни одна женщина не вызывала в нем ощущения, что он так умел, так хорош. Затем настроение ее изменилось. Мягко, настойчиво она изгибалась под ним, пока они не оказались лицом к лицу. Ноги ее раздвинулись, глаза манили. Слабый звук, в котором слились воедино и радость, и страх, сорвался с ее губ, когда он скользнул в нее. Затем руки ее поднялись, схватили его ягодицы, и они начали.
Джон сражался как мужчина, но возбуждение его было столь велико, что уже спустя несколько мгновений он бился в экстазе, бился и выкрикивал ее прекрасное имя – выкрикивал, не заботясь, что его могут услышать слуги, выкрикивал во славу великой любви.
Он опустился на нее.
– Выходи за меня, шлюха, – выдохнул он.
Она медленно водила пальцами по его спине, впиваясь ногтями в кожу. Лицо ее оставалось бесстрастным. Ногти впивались больно, но он словно и не замечал этого. Он был слишком счастлив, слишком опьянен.
– Леди Мириам, ты должна стать моей женой.
– Я не настоящая леди.
Он рассмеялся.
– Ты должна ею быть! 
В это мгновение он на ней и женился. Души их не расстанутся отныне вовек.
Он вспоминал те годы – годы безумной любви, ее чудо и ее ужас, дивное великолепие страсти. Так много было приобретено, так много потеряно.
И поместье пришло в запустение. Крестьяне сбежали. Костры пытан потухли. Угас и старый лорд. Джон потерял себя в ней, потерял – и найти уже не мог. Потерял себя в любви к ней.

* * *

Мириам была встревожена, Голова Джона безвольно покачивалась, рот приоткрылся. Он явно дремал. Для них это было просто немыслимо. Они или бодрствовали, или Спали, то есть находились в глубоком укрепляющем трансе, свойственном их природе.
Он беспокойно пошевелился. Ах, только одно могло быть не в порядке! Она тряхнула головой, отказываясь в это поверить. Не так скоро, конечно, нет!
Она включила четвертую скорость. Огни мелькали за окнами, машина неслась к Нью‑Йорку.
– Ты едешь слишком быстро. – Он повысил голос, стараясь перекрыть шум ветра.
– Мы одни на дороге.
Стрелка спидометра дрожала около восьмидесяти. Мириам, откинув голову назад, рассмеялась – горько и зло. Он не мог так быстро сдать. Она так его любила – его молодость, его свежесть. Рука ее скользнула в его руку, ощутила ответное пожатие.
– Ты задремал, да?
Она почувствовала на себе его взгляд.
– У меня были видения.
– Это похоже на Сон? 
– Что‑то вроде грез наяву. Я наполовину бодрствовал. Я видел прошлое – то время, когда мы встретились.
Она чуть не закричала от облегчения. Грезы наяву! Теперь она могла полностью отдаться тому чудесному состоянию, которое обычно наступало после насыщения. Старое ухабистое шоссе, запущенный город – во всем была скрытая красота. И за чувством облегчения в сердце ее пришло знакомое чувство – любовь к роду человеческому, или, точнее, благодарность за то, что он существует.
Мысли ее обратились к маленькой Алисе Кавендер, которую она вскоре должна будет трансформировать. Когда для Джона действительно наступит зима – нет‑нет, не скоро, еще много лет пройдет, – у Алисы будет только начало лета. Он иссохнет, сморщится, она – расцветет, и любовь Мириам переключится с одного существа на другое, и не будет тех ужасных лет одиночества, которые ей приходилось влачить в прошлом. Чтобы подбодрить себя, она попробовала коснуться Алисы. Отклик пришел незамедлительно – она ощутила ее теплоту, ее запах, неистовство ее сердца. Затем все кончилось – дивный шторм утих. Прикосновение... как хорошо. Девочка отлично развивалась в нужном направлении.
Они пересекли Флашинг‑Медоу‑Парк, оставив слева огромное кладбище Маунт‑Хеброн и справа – павильоны Всемирной ярмарки. Мириам внимательно наблюдала за Джоном, не забывая, впрочем, и о дороге.
– Помнишь Террас‑Клуб? – задумчиво спросил он.
– Как могу я забыть? – Это было в тридцать девятом, Террас‑Клуб тогда располагался на месте старой Всемирной ярмарки. Она живо представила себе его веселые желто‑белые стены, изящные линии столов и стульев из нержавеющей стали.
– Мы там танцевали.
– Мы там делали не только это. – Она хорошо помнила, как Джон в припадке неистовства похитил девчушку из дамского туалета, в то время как она наслаждалась ее кавалером.
Огни Манхэттена замелькали вдали – они ехали через Квинс. Мириам казалось, что все это было так недавно. Как будто не больше недели прошло с тех пор, как весь этот район наводнили строители. Раньше здесь проходила мощеная дорога, в воздухе носились запахи смолы и сырой древесины. В те дни Лонг‑Айлендская магистраль еще не была построена, и трамвайные пути бежали к Озоновому парку. Спальных районов на окраине тогда еще не существовало. Они часто ездили на маленьком трамвайчике с сиденьями из ротанга – он звенел, разбрасывал искры, подрагивал на рельсах, островок света в безбрежности океана темноты.
Скоро началась вереница кладбищ: Маунт‑Сион, Кэлвери, Грин‑Эйкерс. Воздух наполнился затхлостью и прохладой.
Джон включил радио, и доносившийся из ниоткуда старческий голос, рассказывавший какую‑то бесконечную грустную историю, вторгся в ее воспоминания, нарушив их плавное течение.
– Пожалуйста...
– Мне это нравится.
– Ты более эксцентричен, чем я думала.
– Мне нравится слушать стариков. Я втайне злорадствую над их немощью.
Да, это понять она могла. Она вполне могла себе представить, что должен чувствовать Джон, одержав верх над проклятием старости. Что он идеальный человек, верх совершенства. Она тоже стала получать удовольствие от присутствия в воздухе этого старческого голоса. Он являлся прямой противоположностью молодости и энергии Джона; на таком фоне сидящий рядом казался ей еще более чудесной, еще более вдохновляющей находкой, чем когда‑либо раньше.
Она быстро проехала Мидтаунский туннель и через Третью авеню к Саттон‑Плейс Дом их стоял в конце тупика – небольшое, но элегантное строение, с виду ничем не похожее на крепость, каковой он на самом деле являлся. Мириам нравилось чувство защищенности, которое она здесь испытывала. Она не жалела ни времени, ни средств на охранную систему. Она интересовалась всеми техническими новинками, совершенствуя по мере их появления свою систему сигнализации. В оконных проемах, где на подоконниках росли петунии, вечно бодрствовали микроволновые датчики. Каждое окно и каждая дверь были снабжены электростатическим барьером, достаточно мощным для того, чтобы привести любого взломщика в бессознательное состояние. Даже кровать Мириам была оборудована новой системой защиты, которая при приближении к ней чужака опускала вокруг стальные экраны. В садике за домом среди роз стояли чувствительные детекторы, которые реагировали на шаги и распознавали, человек это или животное. Камеры со светоусилительными линзами сторожили аллею и площадку перед гаражом, а управляющий ими компьютер бдительно следил за любым человеком, оказавшимся в пределах их досягаемости.
Когда‑то под аллеей и садиком проходил потайной ход – он вел к частной пристани на Ист‑Ривер, – но после прокладки магистрали все изменилось. Защититься теперь было важнее – и легче, – чем бежать.
Она остановила машину, выключила фары и нажала кнопку на щитке машины, чтобы закрыть за собой дверь гаража. Джон сразу же вышел и направился в котельную, чтобы сжечь мешки с пустыми оболочками их жертв. Он спешил, дым должен был исчезнуть до того, как начнет светать.
Мириам чувствовала себя неловко. Она разрешила Алисе остаться здесь на всю ночь, нарушив тем самым свои же собственные строжайшие правила. Теперь придется сказать об этом Джону – чтобы он не слишком шумел в котельной.
– Тише, не разбуди Алису, – негромко произнесла она.
– Ничего страшного. Я уже встала. – Алиса стояла наверху, на лестнице, ведущей в подвал. Ее серо‑голубые глаза смотрели на Джона и на два его больших пластиковых мешка.
– Оставайся наверху, – быстро сказала ей Мириам.
Проигнорировав ее реплику, Алиса с кошачьей грацией стала спускаться по лестнице.
– Ты мне снилась. – Она взглянула на Мириам. В глазах ее был немой вопрос, она ощутила в этом сне что‑то необычное.
Мириам улыбнулась. Когда она коснулась ее, Алисе приснился сон. Хорошее начало. Так закладывается великая любовь.
– Ну, раз уж она здесь, почему бы ей не помочь мне? – едко заметил Джон. – Какая тебе разница, это же просто мусор.
Что ж, он имел все основания негодовать, но Мириам была настолько рада присутствию Алисы, что с удивлением обнаружила: ей сейчас нет никакого дела до Джона и его злости.
– Прекрасно, – сказала Алиса, нарушив молчание, последовавшее за замечанием Джона.
Мириам пошла наверх. Несмотря ни на что, она ощутила мгновенную вспышку удовольствия из‑за резкости, прозвучавшей в голосе Джона. Он был интересен, когда злился. Иногда она специально его подначивала. Это отчасти и явилось причиной того, что она, вопреки своему запрету, пригласила Алису провести здесь ночь. Это – и еще любовь, которую она к ней испытывала.

* * *

Джон смотрел, как Алиса спускается по лестнице. Ему не нравилась ее соблазнительная внешность, не нравилась сила ее характера, но больше всего ему не нравилось то, как действовало ее присутствие на Мириам. Он приходил в ярость, сознавая, в сколь малой степени Мириам принадлежит ему. Все эти чувства неизбежно приводили его к мысли, что неплохо бы насытиться ею, позволить своему телу делать с ней все, что оно захочет, и, уничтожив эту постоянную угрозу их благополучию, уничтожить заодно и разъедавшую его ревность. Сегодня, впрочем, ему будет легче переносить ее присутствие – голод на время затих.
– А почему бы вам просто не оставлять мусор в проулке, как это делают все остальные?
Типичный вопрос этой зануды. Мириам просто не имеет права заявлять, что ей нужна дружба девчонки. Это уж слишком! Она ведь говорила: он будет с ней вечно! Единственное, что могло бы этому помешать, – несчастный случай. Он чуть не рассмеялся – забавная мысль вдруг пришла ему в голову. Что, если это неприятное маленькое существо – его замена на случай, если он погибнет?
– Так почему же? – повторила она. Алиса всегда требовала ответа на свой вопрос.
– Не слишком часто его оттуда убирают. – Он бросил ей мешки. – Подержи их, пока я разожгу огонь.
Скоро рассветет. Надо спешить. В дневное время они никогда не сжигали «вещественные доказательства».
– Они такие легкие.
– Тебе что за дело? Мы были голодны, решили перекусить. – Он потянул рычаг подачи газа, – сюда специально была подведена линия газа высокого давления. Раздался хлопок, рев, и топка заполнилась голубыми языками пламени.
– А что здесь такое, бумага?
Он вырвал мешки из ее рук.
– Считай это еще одной из наших тайн.
– Вы на машине везете мусор домой?
Джон уставился на нее, свирепо сверкая глазами.
– Мы устроили пикник. Как ты ухитрилась его пропустить, я и вообразить себе не могу.
Она улыбнулась – с нарочитой любезностью.
– Вы меня не приглашали. А я не такой человек, чтобы навязываться.
– Я что‑то этого не заметил.
– Могу поспорить, что Мириам хотела меня взять. Ты, вероятно, не позволил ей.
– Мне жаль тебя разочаровывать, но она вообще не упоминала твоего имени.
– Она любит меня.
Это было сказано так просто и с такой убежденностью, что Джон не нашел слов для ответа. Делая вид, будто не замечает ее присутствия, он занялся топкой.

* * *

Мириам подошла к туалетному столику и стала готовиться ко Сну. Она работала по возможности быстро: сняла линзы, углублявшие цвет ее глаз, смыла косметику, скрывавшую ее бледно‑белую кожу, сорвала парик. Распушив пальцами нежное облачко своих волос, она на несколько минут залезла под душ.
Голоса Сна звучали в ней все громче и громче. Когда она вышла из душа, Джон уже сидел на кровати.
– Зачем ты разрешила ей сегодня остаться?
– Ее родители в отъезде.
– Она видела, как я сжигаю мешки.
– Скоро она будет тебе помогать. Ты готов ко Сну? – Она опустилась на кровать.
– Я никак не могу понять, что тебе от нее надо!
– Она смотрит за домом. Ты собираешься Спать? 
– У меня нет никакого желания.
Страх охватил ее при этих словах, страх, который она постаралась скрыть. Он должен Спать! Она подняла руку, коснулась его, пытаясь сформулировать вопрос. Но было уже невозможно бороться со Сном. Последнее, что она запомнила, проваливаясь в Сон, ‑ это его беспокойное шевеление. Затем ее захватило сновидение – столь же реальное и ощутимое, как жизнь, более яркое и живое, чем картинки, возникающие в памяти. Она Спала.