Нэнси  Коллинз
Окрась это в черное

Прелюдия

В частности:
Когда кто‑то вроде собаки лает,
Когда кто‑то вроде гуся сумасбродствует,
Кто‑то вроде лисы светится,
Кто‑то вроде краба кристаллизуется,
Кто‑то вроде волка крадется мимо,
Все эти твари опасны для здоровья человека.
Гайавата Сакатаро. Опасные животные
До чего красив этот мир!
Я гляжу на предутренние крыши. Дома темны, и лишь свет в редких окнах выдает жилища с ранними пташками и страдающими бессонницей. Луна зашла, а солнце еще не встало, и город окутан более густой мглой, чем в полночь. Время смены стражи.
Я смотрю на улицы под моим насестом и вижу, как ночные твари начинают отход. Я не о проститутках, пьяницах или тех, кого называют «ночные совы», а об истинно ночных созданиях. Это те, кто шарахается от первых лучей солнца, чтобы не сгореть.
Суккуб, принявший внешность дешевой шлюхи, торгуется с пьяным стариком. Он поднимает голову, предчувствуя рассвет трепещущими ноздрями, и уступает, чтобы быстрее договориться. Старик доволен, что так дешево купил манду, и они уходят в темный переулок. Вряд ли эта сделка покажется ему удачной, когда в процессе пятидолларовой случки у шлюхи вдруг вырастут зубы в таких местах, что старику и не снилось.
А вот из боковой улицы появляется стая варгров. Сумеречность раннего часа придает им куражу, и они ходят в волчьих шкурах. Они молоды, по крайней мере по меркам вервольфов, и потому склонны к таким бунтарским выходкам. Трусцой движутся по улице, двое в ряд и третий позади, почти на четвереньках. Любой, кому не посчастливилось с ними встречаться, примет их с первого взгляда за стаю одичавших собак – некогда домашних псов, приспособившихся к жизни на улицах. Но как только они встанут на задние лапы и пролают сигнал к атаке, иллюзия разлетится вдребезги и обнажится истина. Однако жертве от этого легче не будет.
Вервольфы быстро уходят в сторону заброшенных складов у реки, где у них дневные лежки.
Когда варгры уходят, из провонявшей мочой подворотни появляется бродяга. Он в лохмотьях, на ногах дырявые ботинки, набитые газетами. Я всматриваюсь в него повнимательнее, потому что он может оказаться замаскированным серафимом – но нет, это настоящий бродяга. Старик, наверное но сказать трудно, потому что лицо и руки его покрыты коркой грязи. Может быть, чернокожий, но может быть, и нет. В руке он зажимает бутылку из‑под водки и что‑то про себя бормочет. Подносит к губам горлышко и запрокидывает голову, пытаясь вылакать последнюю каплю. Лоб его хмурится, когда пьяница убеждается, что бутылка окончательно пуста. В приступе ярости он выкрикивает ругательство и швыряет бутылку в поребрик. Удар и звон неестественно громко отдаются в предрассветном молчании.
Бездомному понравилось создавать шум, и он предается этому занятию. Он орет во всю силу легких, и бессмысленный рев мячом отскакивает от окружающих стен. Бродяга находит мусорный ящик, который можно перевернуть и бить по нему ногами. Еще пара бутылок летит на камни. И когда пьяница уже вроде бы выпустил пар, раздается шорох кожистых крыл – и человек исчезает.
Я успеваю поднять голову и заметить черный силуэт на фоне темного неба, который уносит что‑то почти своего размера. Матерая горгулья нашла добычу для своего голодного выводка.
Небо начинает светлеть, тут и я замечаю свою дичь. Она движется быстро, держась в тени, спеша в гнездо. Бледные черты лица и кровавые глаза вызывают у меня приступ тошноты. Этих тварей я ненавижу больше всех остальных рас Притворщиков, вместе взятых. От одного их вида у меня руки чешутся и ком сжимается в груди. Одного мне только хочется – загнать мой серебряный нож в их червивое сердце. Кровососы гребаные.
Я не хочу терять след вампира и потому ухожу с наблюдательного пункта. Кровожадно усмехаясь, я предчувствую грядущее убийство; утренний ветерок холодит обнаженные клыки. Не медля, головой вперед я сползаю с карниза четвертого этажа и спешу за своей жертвой.
До чего красив этот мир!
Из дневников Сони Блу. 

Часть I

Когда любит мертвец
Ты, кто резче ножа
Вошел в мое сердце; ты, кто
Демонов ордой ворвался в мою жизнь,
В диком танце сквозь незапертую дверь чувств,
И воцарился в душе моей.
Бодлер. Вампир

1

Древними глазами вижу я мир.
Это не глаза старика, замутненные временем и катарактой. И хотя помню я все, меня никогда не уносит в дебри ассоциаций или неуместных воспоминаний.
Я прожил на земле в десять раз больше самого старого человека. Я древен, но не стар. Меня обходит поток времени, от которого дряхлеет плоть смертных, кости превращаются в хрупкое стекло и зубы становятся, как кусочки мела. Мне не приходится бояться, что мир мой уменьшится, как при обратном взгляде в бинокль, что звуки заглохнут в ватной стене угасающих чувств.
Я гляжу на постаревшие создания, которых когда‑то знал и вместе радовался, и восхищаюсь их неумолимым увяданием. Грудь, некогда восхитительная и твердая, как свежая дыня, превращается в увядший мешок, висячий, плоский, сморщенный. Гордый орган, полный жизненных соков, становится шлангом для удаления шлаков.
Таков удел человечества, судьба его. Все триумфы людей, их искусство, технологии, философия – превращаются в кусок потеющей плоти на безымянной кровати. Смертные по отдельности, они пытаются достичь бессмертия как вид. Такие попытки обрести «бессмертие» кажутся мне смехотворными, и все же своей настойчивостью в размножении люди обеспечивают себе переползание из века в век.
Семьсот лет я веду журнал. Это в буквальном смысле тысячи томов, хранимых в сотне укрытий, рассеянных по трем континентам. Подлинных воспоминаний о своей человеческой жизни у меня нет, кроме тех, что сохранены выцветшими чернилами на этих покоробленных страницах. Чувства, мечты и страхи, выраженные в этих самых ранних записях, принадлежат существу, навеки оставшемуся за пределами моего постижения – благодаря Силам, что создали меня.
Но от людей тоже есть польза. Конечно, они поддерживают существование моего рода: тот густой красный напиток, что гораздо вкуснее, когда похищен прямо у хозяина. Об этом даже излишне упоминать, но есть и другие, более тонкие, более... изысканные удовольствия, которые они могут доставить.
Позвольте мне развить эту мысль...
Несколько ночных клубов в городе обслуживают людей, вкусы которых, как и у подобных мне, ничего общего не имеют с продолжением рода. В один из этих клубов – «Оссуарий» – я люблю захаживать.
Он находится в районе мясохладобоен. Я там был вчера ночью. Снаружи «Оссуарий» весьма непримечателен, ничем не отличается от соседних запущенных складов на той же улице. Но интерьер его – по меркам людей – весьма вдохновляет. Стены выкрашены матово‑черной краской и украшены висящими костями различных зверей, принявших свою судьбу от наших ближних. Вареные, ободранные и выбеленные черепа быков и кабанов, козлов и коней равно бесстрастно взирают на безволосых приматов, виновников своей гибели – немые свидетели ритуалов организованной боли и вырождения, разыгрывающихся перед их пустыми глазницами.

* * *

Вход в сырые кабинеты «Оссуария» довольно дорогой – членские взносы выражаются четырехзначными числами. Одноразовый «билет на посещение» для любопытных стоит от пятидесяти долларов, и туда обычно выстраивается очередь желающих.
Сегодняшний вечер – не исключение. Я прохожу к голове очереди. Вышибала кивает, узнав меня, и отступает в сторону, открывая мне проход. Меня здесь знают, как знают в десятках подобных заведений Европы, Азии и обеих Америк.
Быстро прохожу я мимо череды гардеробных, где завсегдатаи клуба переодеваются в любимые маскарадные костюмы для вечерних развлечений. Мне подобные театральные действия не нужны. Грохот «диско» и дым сухого льда вызывают у меня легчайшую улыбку в предвкушении ночной охоты.
Похожий на пещеру зал набит народом – некоторые изысканно одеты, другие нагишом, и все вертятся под мигающим светом. Топ‑модели, изящные и совершенные из‑за строгой диеты, движутся меж татуированных и причудливо пропирсингованных уродов.
На стойку навалился безупречно одетый бизнесмен в галстуке, будто только что из брокерской конторы на Уолл‑стрит. Он одновременно смотрит кольцевой порноролик на свисающем с потолка экране, тискает задницу трансвестита и пьет пиво.
Вокруг главного зала еще несколько зрелищных сцен: дыба, собачья конура в человеческий рост, тюремная камера с зеркалами, кандалы и цепи любых артикулов. Кое‑что из этого доступно завсегдатаям за символический гонорар. Воздух полон щелчков бича, ударов палок и лопастей по извивающимся спинам.
Я осматриваю собрание, выискивая добычу. Вот блондинка с красивой прической на высоком стуле у бара повелительно глядит в пространство, а какой‑то работяга вылизывает ей ботинок. Другой раб стоит перед ней на коленях и облизывает ей пальцы по одному. Я на миг задумываюсь, потом пропускаю эту повелительницу. Конечно, с ней, может, и было бы занимательно, но мне сегодня хочется разнообразия.
Бесстрастно я смотрю на юную девушку, одетую лишь в сапоги и повязку на глазах, подвешенную за руки. Она рискованно балансирует на носочках, а ее партнер поливает ей голые ягодицы горячим воском. Она визжит и очень маняще дергает задом. Господин отставляет свечу и достает кнут, рукоять которого втыкает в свою послушную рабыню, приподнимая ее от пола. Она визжит и стонет от этого насилия, а губы ее движутся в такт ритму музыки.
Голый мужчина с брюшком начинающего руководителя становится рядом, глядя на эту пару. Правой рукой он вытаскивает наполовину стоящий пенис, но добиться полного подъема не может. Отворачивает скучающий взгляд – такой же пустой, как у черепов на стенах, – к жирному густо татуированному мужчине, который стоит на коленях перед крошечной восточной женщиной, держащей в руках плетку‑девятихвостку. Член татуированного толстяка зажат в домашней мышеловке.
Мужчина, неубедительно одетый в женское платье, выныривает из углекислотного дыма. Парик у него сбился набок, высунутый член обмотан траурной лентой, искусственные рыбацкие приманки свисают с яичек. Он мне улыбается, глаза у него смотрят в разные стороны, и даже я не могу в них ничего прочесть.
Но вот наконец то, что я ищу. Молодая пара в кожаной сбруе, на женщине лифчик с дырками в чашках, откуда торчат пропирсингованные соски, и островерхая кепочка, напоминающая те, что любили носить гестаповцы. Самец одет в кожаный нагрудник на завязках с шипастыми заклепками. Нагрудник отлично открывает татуировки на коже. Кожаная же маска свисает у него с пояса. На обоих облегающие кожаные штаны с вырезами, открывающими бледные ягодицы. Светлые волосы, загорелый здоровый вид и хорошо отработанные мышцы наводят на мысль, что это близнецы. Может быть, так оно и есть.
Самец поначалу дичится, настороженный моим отсутствующим глазом и шрамом, что превращает правую сторону моего лица в вечную ухмылку. Но пусть я физически недостаточно привлекателен на его вкус, я вроде бы богатенький, а это все, что ему нужно. Обычно они лезут в капкан до смешного легко – пообещать им только бесплатную дозу наркотика и роскошный вечер в фешенебельном месте. Выходя, я зондирую их разумы, умело подстегивая центры удовольствия и подавляя чувство самосохранения. Люди, посещающие эти клубы, по обычным меркам стада далеки от осторожности, но я считаю, что благоразумнее все‑таки внушить им ложное чувство безопасности.
Рано утром, когда клуб готовится закрываться на день, городские мясники начинают работу с разгрузки свежих полутуш из рефрижераторов. Вода из шлангов смывает кровь с досок в водосток, где она смешивается с блевотиной, мочой и использованными презервативами прошедшей ночи, а воздух наполняется благоуханием тухлого мяса. Это в высшей степени пробуждает мои силы.

* * *

Кожаная пара разражается охами и ахами при виде моего «роллса» и ливрейного шофера за рулем. Мы садимся, машина трогается с места, и я предлагаю своим новым игрушкам кокаин и шампанское в промышленных масштабах.
Они наслаждаются излишествами, хихикают, фыркают и лапают друг друга, а я смотрю, спокойно улыбаясь.
Самец глядит на меня вопросительно; глаза у него горячие и влажные от наркотика и моей регулировки, произведенной с его биохимией.
– Ну, так что у тебя за пунктик, друг? Ты только скажи. – Он понимающе улыбается. – Посмотреть любишь? Да?
Я отвечаю пьяному идиоту такой же беспомощной улыбкой:
– Да. Люблю посмотреть.
На кожаную пару производит должное впечатление место, куда мы прибыли: стильные апартаменты, занимающие весь верхний этаж бывшего мехового склада. Интерьер выдержан в строгом варианте «Артдеко» – сияющий хром и черный мрамор, кое‑где укрытый персидскими коврами, и феерическое освещение ленточными лампами.
Я сбрасываю пальто и поощрительно улыбаюсь моим игрушкам. Потом сажусь в любимое мягкое кресло с кожаной обивкой, закуриваю французскую сигарету и закидываю ногу на ногу. Им я показываю рукой в угол – голые кирпичные стены, металлические трубы и заляпанный бетонный пол. Наручники прицеплены к трубам отопления, ножные кандалы вделаны в стену и до уровня глаз свисает с потолочной балки металлическая трапеция. На крюках висят различные пыточные устройства.
– Ну так что, покажете мне, на что вы способны?
Кожаная пара переглядывается и пожимает плечами. Для них я просто пресыщенный, несколько физически отталкивающий турист, которому некуда девать время и деньги.
Самец снимает с пояса маску и надевает на лицо. С застегнутым на молнию ртом и отверстиями для глаз она похожа на кожаную морду пугала. Потом он хватает самку за волосы, подтаскивает к трубе, приковывает наручниками за поднятые руки так, чтобы ее задница торчала в мою сторону. Самец выбирает плетку‑девятихвостку и, щелкнув в воздухе пару раз для пробы, обрушивает на задницу своей напарницы.
Самка верещит и дергается под дождем ударов. На коже остаются резкие красные рубцы. Я широко зеваю.
Кажется, самцу это не нравится, хотя под маской сказать трудно.
– В чем дело, резаный? Тебе что, этого мало?
Я притворяюсь, будто не заметил оскорбления.
– Вы даже кожу не порвали! – фыркаю я. – А я плачу за Настоящую Работу, а не за это конфетное шоу!
Самец что‑то про себя бурчит и поворачивается к рабыне, с еще большей яростью хлеща голый зад. Самка дергается и воет, будто хочет вырваться из наручников, а из тоненьких трещин на коже выступает кровь.
Через несколько минут такой работы самец останавливается сменить руку и стряхнуть кровь с плети. При этом он поворачивается и бросает мне вызывающий взгляд из‑под маски.
– Это тебе уже достаточно настоящее, одноглазый пидор? – рычит он, хлопая партнершу по окровавленным ягодицам.
– Даже и близко нет, – улыбаюсь я. – Позвольте, я вам покажу, как это делается.
Он отступает в сторону и, подбоченясь, ожидает, что я возьму у него плеть. Вместо этого я мысленно вторгаюсь ему в череп.
Тело самца дергается в судороге, когда я проникаю между глаз. Невольно сокращаются мышцы конечностей, переходя под мой контроль. Слепота, глухота и немота обрушиваются на него мгновенно. Только я слышу его внутренние крики.
Глаза и уши я ему возвращаю, но рот открыть не даю. Кричать не разрешается. Пока что.
Самка оборачивается на того, кого все еще считает своим партнером, в глазах ее недоумение.
– Фрэнки?
Самец зачерпывает в горсть длинные развевающиеся волосы самки. Я чужими пальцами смакую ощущение шелковистых прядей, а потом начинаю бить головой пленницы по трубе отопления.
Сначала она слишком ошеломлена, чтобы реагировать. На втором ударе она дергается и ругается. Пытка, которой ее подвергает мой суррогат, не из тех, которые она любит.
– Фрэнки! Перестань, мудак! Черт бы тебя побрал, это больно!
Моя игрушка бьет ее головой о трубу третий раз. Четвертый. Отскакивает сетчатка одного глаза. Кровь хлещет из ноздрей, превращая нижнюю часть лица в клоунскую маску. На шестом ударе самка затихает. Из ушей и глаз течет внутричерепная жидкость.
У людей много предрассудков относительно моей породы. Мы будто не можем ходить при свете дня, мы загораемся от прикосновения святой иконы, мы живем на человеческой крови. Последнее верно – частично. Да, кровь – это, конечно, жизнь. Но никто не питается только кровью – разве люди живут лишь на хлебе и воде? Нет, конечно. И мы тоже нет.
Для тех из нас, кто обладает изощренным вкусом, человеческие страдания – это лакомство гурмана. Они по сравнению с кровью – все равно что крэк по сравнению с сухим винцом.
Но больше всего сейчас пьянит меня не страдание женщины, как бы восхитительно оно ни было. Пьянит злобный ужас ее партнера, когда я вынуждаю его разбивать череп любовницы в месиво окровавленных волос и костей. В лексиконе смертных нет слов, чтобы описать восхищение и благодать, проливающиеся на меня от этих первобытных голых эмоций.
Самка мертва – или почти мертва, так что это уже не важно. Я заставляю самца отпустить ее и встать перед зеркалом на стене. Он смотрит, заключенный в собственном теле, более беспомощный, чем в минуту своего рождения, как я приказываю его рукам застегнуть носовые отверстия его маски. Потом я застегиваю ему рот.
Панический страх набухает в нем, когда он понимает, что я задумал. Вопль внутри черепа становится вдвое громче, когда я сперва застегиваю ему правый глаз, потом левый, оставляя в темноте.
Даже полностью запечатанная, маска совсем не герметична. Почти полчаса требуется самцу, чтобы умереть от удушья. А я сижу в кресле и смотрю, смакуя поочередные приливы страха и гнева, ужаса и отчаяния, когда умирающий сначала осознает, а потом не хочет поверить в свою судьбу. Последняя его сознательная мысль – что сейчас ворвется полиция и спасет его, как в кино. Потом он умирает.
Я хмуро смотрю на его труп, на избитое тело самки, все еще прикованное к трубе. Мне казалось, что этого будет достаточно, но нет. Я закрываю глаза, чтобы не допустить в свой мозг ее образ, но это не получается. Я все еще вижу ее. И в груди возникает боль, напоминая мне о моей пустоте.

* * *

Скоро забрезжит рассвет, но я не боюсь вторжения его розовых пальцев – здесь, в зеркальной защищенности моего «роллса». Я не какой‑нибудь только что поднявшийся вурдалак, удирающий от лучей солнца, чтобы не превратиться в кучу гниющих язв. Подобные примитивные страхи покинули меня за много лет до изобретения паровой машины.
В дневное время моя сила несколько уменьшается, это правда. И я, как все существа моей породы, считаю необходимым проваливаться в подобный смерти «сон», чтобы восстановить силы и залечить нанесенные в бою раны. Но я совсем не так беспомощен, как думают люди, обманутые своими легендами.
Мой водитель кружит по нижнему Ист‑Сайду. Он меня спрашивает, хочу ли я попасть в какое‑то конкретное место, и я чуть не даю ему адрес одной гнусной забегаловки в районе Файв‑Пойнтс, но вспоминаю, что его снесли больше ста лет назад. Жаль. Этот бордель, где работали дети, часто в прошлом меня очень развлекал. Я велю шоферу ехать на Аллен‑стрит.
Шлюхи, работающие на этом бульваре, в лучшем случае изнурены заботами. Почти все они наркоманки, и их пристрастия очевидны даже самому непроницательному человеческому взгляду. Будь я подвержен человеческому половому голоду, мне бы и в бреду не пришло в голову утолять его с кем‑нибудь из этих страшилищ. Они редко бывают красивы, а зачастую они даже не женщины. Но они – бросовый материал, и если одна из них пропадет, никто искать не будет. Вот почему я ищу среди них самую привлекательную.
Увидев то, что мне нужно, я велю шоферу остановиться. В подворотне стоит стайка шлюх, с интересом созерцая мой «роллс». Ночь ли была неудачной или им нужно много дряни, однако они до сих пор еще на улице. Одна из них, бочкообразная рыжая, одетая в красную мини‑юбку, открывающую немытые ноги почти до паха, устремляется вперед, когда я опускаю стекло.
– Ищете кого, мистер? – кокетливо интересуется она, обдавая меня запахом больных десен и пытаясь заглянуть в машину. Она улыбается, и я вижу, что нижних зубов у нее почти не осталось.
Я ничего не отвечаю, только тыкаю пальцем в одну из девиц, стоящих у нее за спиной. Девица высокая, с темными волосами широкими, слегка индейскими скулами. Она слишком тоща и слишком грязна, одетая в короткие джинсовые шорты и топ, но сейчас она мне сойдет.
Рыжая грязно ругается и отходит, пропуская другую девку. Я открываю дверь, и черная впрыгивает в машину с визгом, который почти мог бы сойти за восторг. «Роллс» тут же трогается с места, но я спокойно успеваю заглянуть в крошечные ссохшиеся умишки товарок моей жертвы и стираю все возможные воспоминания о себе и о своей машине.
– Черил меня зовут, – сообщает она, растирая мне штаны спереди с настойчивостью и быстротой скаута, пытающегося добыть огонь без спичек. Глядя на нее, я вижу размножающийся в ее крови вирус, поедающий Т‑лимфоциты.
Я шлепаю ее по рукам и вижу искорку испуга в этих глазах – это она впервые посмотрела на мое лицо. Из внутреннего кармана я достаю рулон двадцатидолларовых бумажек размером с два детских кулачка. У шлюхи лезут глаза на лоб, и она облизывает губы.
– Хочешь получить вот это?
– Ага. Еще бы. А что надо делать?
– Ничего особенного. Надо только проехаться ко мне домой и поиграть в одну игру.
– А что за игра? – Девка закусывает губу, но не может оторвать взгляда от денег.
– В переодевание.

* * *

Мои ренфилды уже приготовили костюм, предвидя наше возвращение. Я веду шлюху в большой зал, пустой, если не считать мраморного стола, подсвеченного снизу лиловато‑розовым.
Шлюха недоверчиво смотрит на кожаную куртку, на измазанную футболку, порванные джинсы и подкованные ботинки рабочего и явно разочарована. Конечно, она ожидала чего‑то экзотического.
– Вот это? Это я и должна надеть?
Я ничего не говорю, просто улыбаюсь. Она пожимает плечами и начинает стаскивать с себя рабочую одежду. В комнате холодно, и я с отстраненным интересом смотрю, как она покрывается мурашками и соски у нее твердеют. Двигается она неуклюже, и на переодевание у нее уходит несколько минут. Наконец она напяливает кожаную куртку, потрескивающую при каждом движении.
– Как, ничего? Или еще что‑нибудь? – спрашивает она демонстрируя мне наряд.
– Еще две детали. Они во внутреннем кармане куртки.
Шлюха лезет в карман и достает эти два предмета, недоуменно морщась.
– Зеркальные очки и пружинный нож?
– Надевай. Надевай очки скорее. – Возбуждение вскипает во мне волной, и слова выходят с хриплым придыханием.
Шлюха ничего не понимает, может быть, слегка боится, но не хочет упускать деньги, которые я ей обещал. Она надевает очки.
Она грязна и воняет старой спермой и влагалищными выделениями. Волосы слишком длинные и жирные. Движения угловатые и неуклюжие. Но есть сходство, пусть и за уши притянутое, и его достаточно. Она не та, кого я хочу, но сейчас сойдет.
Я приближаюсь к ней, и эрекция становится сильнее от образа, который маячит у меня за веками.
– Покажи нож. – Мне пока удается сдержать дрожь в голосе.
– Что?
– Нож! Покажи лезвие!
– А?
– Да делай же! – рявкаю я, хватая женщину за плечи. Не слишком сильно, но достаточно грубо, чтобы в ней снова проснулся страх.
Лезвие выскакивает из рукоятки, как пескарик из воды. Шлюха держит его осторожно, но не так чтобы совсем без привычки. Может быть, она в конце концов не так уж отлична от объекта моего желания.
– Что дальше?
– Пырни меня.
– Чего? Ты что, оборзел на фиг?
Страх уступает место возмущению. На такую мерзость она не подписывалась. Она думала, что я извращенец – что на меня надо будет нассать, или что я буду валяться в ее дерьме.
Но это уже слишком. Даже у шлюх с Аллен‑стрит есть какие‑то правила.
– Пырни! 
Последнее терпение я потерял с этой блядью. Если она не дает мне то, чего я хочу, то я ее силой заставлю. Я ее хватаю за горло, и глаза у нее лезут на лоб. Она поняла, что я не шучу.
Она поднимает руку. Я успеваю увидеть блеск металла, когда нож вонзается мне в грудь. Холодная острота. Я не разжимаю пуки на ее горле. Она бьет еще раз. И еще раз. Кровь хлещет из раны, забрызгивая и ее, и меня. Я закрываю глаза и наслаждаюсь иллюзией, что это не она, что это моя возлюбленная снова и снова погружает мне в сердце нож. Страх, излучаемый ею, пока я медленно выдавливаю из нее жизнь, – одно из лучших моих переживаний последних лет. Со стоном экстаза я держу в ладони ее смертный крик.
Я открываю глаза, наполовину надеясь увидеть перед собой лицо моей возлюбленной, искаженное смертью. Но вижу только мертвую шлюху, и между крашеными губами высунулся черный распухший язык. Очки сползли и повисли на одном ухе. Глаза мертвой проститутки – красные от лопнувших сосудов – пялятся из орбит, как у чудовищного насекомого. С отвращением я отбрасываю от себя труп.
Потом до меня доходит, что нож все еще торчит у меня в груди. Я гляжу вниз, на рукоять, выступающую из ребер. Белая шелковая рубашка стала цвета портвейна. Усмехаясь себе под нос, я вытаскиваю лезвие.
Снова закрываю глаза и вижу, как моя любовь выслеживает свою дичь, двигаясь как пантера, и глаза ее горят в темноте. Она хочет меня. Эманация страсти окружает ее темным нимбом. Но ей желанны не мое прикосновение, не мой поцелуй, не мое семя. Нет, желает она лишь одного: моей смерти.
Глядя в ее зеркальные глаза, я познаю страх и радость.
Так прекрасна. Так смертоносна.
И я замираю в благоговении перед ней, моим прекрасным, моим смертоносным шедевром.
Не то же ли испытал Пигмалион, когда Галатея шагнула с пьедестала? Конечно, ему не приходилось беспокоиться, чтобы его создание не погналось за ним по всей мастерской с молотком и резцом, желая его убить. А она при последней нашей встрече была близка к этому, очень близка. За семьсот лет своего существования много мне пришлось перенести увечий, в том числе ампутации, но те раны, что нанесла она, останутся со мной навеки.
Она развалила мне лицо серебряным ножом. И это было наслаждением.
Я касаюсь шрама, который стягивает правую сторону лица в гримасу шута, и думаю о моей роковой красавице. Закрывая оставшийся глаз, я вижу ее перед собой, нагую только в мантии силы, что светится вокруг нее как гнилушка или блуждающий огонек, и шрам на сердце начинает вибрировать.
Боги Тьмы Внешней, помогите мне – я люблю ее.
И вот почему я должен уничтожать ее. Снова. И снова. И снова. Пока не буду уверен, что смогу заставить себя сделать это в действительности.
Из журналов сэра Моргана, Лорда Утренней Звезды.