Author: Библиотека Romantic Fantasy
Last saved by: Ната
Company: ORG

Вера Школьникова
Выбор Наместницы

Посвящается Аннабель, половинке, без которой не было бы целого.

I

Вдовствующая герцогиня Суэрсен, леди Сибилла, откинулась на высокую спинку стула. Подобную вольность леди позволяла себе крайне редко, в тяжелые минуты, требующие напряжения всех сил. Собирая воедино мысли, она расслабляла тело, хотя обычно напоминала натянутую струну: во времена ее молодости девушек не сковывали корсетами и величественной осанки добивались старыми, бабушкиными методами — прутиком по лопаткам. Заходящее солнце дробилось в пластинах горного хрусталя — в своей комнате леди не допускала модных новинок, вроде больших прозрачных стекол, несколько лет назад появившегося в Суреме, а теперь и в провинции. Иннуон же, напротив, жадно относился ко всему новому и необычному. В результате большинство окон лишилось свинцовых переплетов, и свет беспощадно заливал когда‑то сумеречные галереи. Впрочем, даже у молодого герцога не поднялась рука на древние витражи в башнях, помнившие еще князей Аэллин. Только одна семья мастеров витражей во всем герцогстве хранила старые секреты. Они заменяли разбившиеся стекла, если возникала нужда, но случалось это на памяти замковой летописи всего лишь трижды. Лорды Аэллин щедро платили мастерам, с условием, что ни один их витраж не покинет пределов Суэрсена. Северные витражи давно уже стали легендой и ценились выше золота. На вступление во власть новой наместницы Иннуон распорядился отправить всего один подарок — небольшой витраж в серебряной рамке, и никто не упрекнул герцога Суэрсен в скупости. Леди раздраженно тряхнула головой: нашла, о чем думать — о витражах! Она снова перечитала пергамент. Граф Айн тоже не любил новшества: предпочитал пергамент бумаге и выбирал обороты, устаревшие еще во времена его детства:
«Сим спешу уведомить Вас, леди Сибилла, что дочь моя Соэнна шесть лун назад достигла женского возраста, что засвидетельствовали семейный лекарь и жрица Храма Эарнира. Это столь долгожданное событие позволяет нашим семьям исполнить данные четырнадцать лет назад обеты и заключить священные узы брака между дочерью моей Соэнной и сыном Вашим Иннуоном, согласно воле моей и пожеланию его покойного ныне, к нашей неизгладимой скорби, отца, герцога Альдина. Дочь моя Соэнна будет готова ко вступлению в брак, как только молодой герцог возвратится с победоносной военной кампании на Островах. Надеюсь, леди, Вы понимаете, что дальнейшее откладывание заключения брачного союза между нашими семьями недопустимо. Остаюсь с неизменным уважением и преданностью Ваш, Кэвин Эльстон, граф Айн.»
Леди Сибилла и сама понимала, что Иннуон должен жениться на девушке. Он должен был жениться еще десять лет назад, на старшей сестре Соэнны, но избежал брака самым постыдным образом. Щеки герцогини пошли алыми пятнами: негодный мальчишка ночью пробрался в спальню невесты и рассказал бедной девушке, что болен дурной болезнью, а белые ведьмы отказываются его лечить, так как он соблазнил одну из них. Чем еще Иннуон поделился с несчастной невестой — неизвестно, но утром она предпочла обитель бога жизни замужеству, и лишь старая дружба между отцами благородных семейств позволила избежать полного разрыва и восстановить помолвку, теперь уже с младшей дочерью графа — четырехлетней Соэнной. А сколько стоило откупиться от белых ведьм!.. Иннуон едва не захворал той самой дурной болезнью за клевету на Орден. Повторного позора герцогиня не допустит, хочет сын или нет — а она не сомневалась, что не хочет — он женится на Соэнне.
Если бы двадцать шесть лет назад она знала, что в самом деле означает связь близнецов Аэллин, если бы она только знала… Древняя легенда гласила: «И не найти ни между живущими, ни между мертвыми связи крепче, а любви сильнее, чем между близнецами Аэллин» . Древняя легенда не лгала. Но что было благом, когда рождались сыновья, становилось проклятием, когда рождались мальчик и девочка. Род Аэллин не знал междоусобной вражды, войны между братьями за наследство, предательств и братоубийств. Род Аэллин скрывал изломанные судьбы и ужасные преступления: никогда сестры Аэллин не выходили замуж, никогда их братья не были счастливы в браке. Род дорого платил за единство. Сто лет назад герцог Маэркон Темный убил жену и новорожденного сына, чтобы выдать за наследника бастарда от своей сестры. По приказу наместницы убийцу удавили в камере, ребенок и мать вскоре умерли в заключении, а герцогство унаследовал дядя Маэркона. Муж предлагал Сибилле отослать новорожденную дочь на воспитание в другую семью — мать отказалась, а потом уже было слишком поздно. В двадцать шесть лет красавица Ивенна — старая дева, Иннуон все еще не женат. Но Сибилла не позволит угаснуть и этой ветви рода! Герцог не посмеет отказать матери, не теперь, когда так часто немеют ноги, и сердце замирает в ожидании боли. Главное — не тянуть со свадьбой, она хочет увидеть внуков, чтобы умереть со спокойным сердцем. На свое несчастье, сын любил мать. Любовь заставит его подчиниться. Как вовремя закончилась эта война!

* * *

Леди Ивенна, младшая герцогиня Суэрсен, с самого утра пряталась от слуг в укромном уголке зимнего сада. Ветви южных растений, переплетаясь, образовывали нечто вроде глубокой ниши, скрытой зеленой завесой. За завтраком она опять поссорилась с матерью и теперь ругала себя за вспыльчивость. За столько лет можно было бы уже убедиться, что спорить с леди Сибиллой бесполезно. Особую горечь поражению придавало осознание, что мать слишком часто оказывалась права. Иннуон должен жениться, и Соэнна из Айна ничуть не хуже любой другой благородной пустышки. Но если этого брака не избежать, никто, даже родная мать, не заставит Ивенну покинуть дом! Она будет на свадьбе… нельзя же казнить без приговоренного. О да, она будет стоять в храме вместе с младшими сестрами невесты, первой подымет бокал за здоровье молодых и усыплет пол спальни зерном и горохом, а утром придет с прочими женщинами удостоверить девственность невесты: «…славься, дева, на брачное ложе восходящая…» 
Слезы текли по щекам, Ивенна слизывала их кончиком языка. Три года, три года заклятого ожидания, три года треклятого одиночества. Письма не спасали, расстояние казалось ощутимым — каждая верста добавочной мерой веса в невидимом камне, придавившем грудь. Иннуон ежедневно писал сестре подробный дневник: четкие картинки‑зарисовки, дословные диалоги, меткие остроты, ядовитые суждения, затаенная нежность. Но из‑за войны письма приходили редко, раз в несколько месяцев. Тогда Ивенна забирала драгоценные листы в спальню и читала по письму в день, живя жизнью брата, пусть и с опозданием. Их время впервые разошлось, и Ивенна осталась позади. Даже себе она не смогла признаться в главном страхе: что это навсегда, нить разорвана, они перестали быть единым целым, она — одна, навечно. И последнее радостное письмо брата не успокоило тайный ужас:
«Я еду, Ивушка, скоро буду дома, и все вернется на свои места. Первая ночь только твоя. Мы поедем на водопад слушать ветер, закутаемся в мех и будем жадно вдыхать колючий серебряный воздух. Как же я рад, что возвращаюсь зимой… Словно и не было этих трех лет: тот же лед на озере, тот же снег, тот же поющий ветер. Холод у нас в крови, как льдинки в глазах. Но они не мешают нам, никто не видит красоту лучше нас. А потом, утром, я вернусь для всех остальных. И устрою ослепительный бал белого цвета, а ты будешь прекрасной снежной королевой. Уже скоро, Ива, совсем скоро» .
Девушка спрятала письмо обратно в корсаж: если ничего нельзя изменить — нужно смириться. Если бы было можно бросить все и уехать на край света, если бы брат не был герцогом Суэрсэн, если бы брат не был… братом! Она прикусила губу, нет, такого и в мыслях нельзя пожелать. Даже свобода быть рядом не стоит их единства. «Творец Всемогущий, пусть у него родятся мальчики! Хватит меня одной, это слишком жестоко!»
Чья‑то рука бесцеремонно раздвинула зеленые плети и перед молодой герцогиней предстала весьма решительная особа лет пятидесяти в ярко‑красном платье:
— Ах, вот ты где! Опять прячешься, на обед не пришла, и ужин пропустить хочешь?
— Я не голодна.
— И что? Семья за столом не для еды собирается, а для приличия.
Ивенна вздохнула — да уж, за завтраком они с матерью разругались, соблюдая все приличия.
— Ты уверена, что матушка обрадуется, увидев меня за столом?
— Да она уже не сердится, два письма отправила, одно молодому герцогу, второе в Айн, и повеселела. Ты только помолчи за ужином, хватит на сегодня. Вот выйдешь замуж, будешь сама себе хозяйка, а пока что мать решает, что и как.
Ивенна грустно усмехнулась: няня Марион — единственная во всем замке, да, пожалуй, и во всем герцогстве — не сомневалась, что ее любимица выйдет замуж, дайте срок. Достойного жениха пока что не попадалось, а вот как найдется — так и сразу. Подумаешь, двадцать шесть лет! Да разве это возраст для знатной дамы? Вон, и кожа у нее, как у девочки: ни морщинки, ни пятнышка, пятнадцатилетняя позавидует, и руки белые, и шея без складочки! Ничего эти сплетники не понимают! Все это она с жаром выкладывала воспитаннице по пять раз за день, сильно испытывая терпение своей леди. Не желая обижать преданную ей женщину, Ивенна старалась избегать общества няни. Герцогиня послушно поднялась и отправилась в свои покои переодеваться.

II

Энрисса Вторая Златовласая, Ее Светлейшее Королевское Величество, Тридцать Вторая Наместница короля Элиана, правителя Империи Анра, правительница провинции Аллаор (ныне сохранившейся только в полном титуловании наместниц), герцогиня Нэй и прочая, прочая, прочая третью ночь подряд мучалась от бессонницы. Серпик молодой луны нахально завис над шпилем арсенала, словно сбившийся набекрень головной убор знатной дамы прабабкиных времен — и сна как не бывало. Она с детства не могла уснуть в новолунье. Наместница облокотилась о широкий подоконник: в окно можно было не смотреть — дворцовый сад она за три года успела изучить во всех подробностях так, что и солнечным днем не увидала бы ничего нового. Нужно было лечь в постель и закрыть глаза, но Энрисса знала — стоит подойти к кровати, где горит ночник — и она опять уткнется в книгу, уже до утра. Внезапно ей стало душно, привычные до незаметности благовония сдавили горло. Нервы, опять нервы… придворный целитель печально качал головой, осматривая наместницу: «Что вы хотите, госпожа моя, нервы, вам ведь так многим пришлось пожертвовать, а в природе все очень мудро устроено», — и заваривал успокоительный настой на меду. Настои не помогали.
Энрисса яростно рванула оконную задвижку, распахивая тяжелые рамы. Через узорную решетку ворвался ледяной зимний ветер, молодая женщина глотала его залпом, с отчаянной решимостью, не сомневаясь, что завтра расплатится потерянным голосом и колючей болью в горле. Наконец она почувствовала холод и захлопнула окно. Наместница не может позволить себе серьезно заболеть, особенно сейчас, когда закончилась война. За три года Энрисса сделала то, что дура Амальдия не смогла за тринадцать — острова принадлежат империи. На удивление бесполезное приобретение! А нужно наградить отличившихся воинов, предоставить островам налоговые льготы, иначе жди восстания в ближайшее время, а предоставишь — будут недовольны свои, исконные земли: чужакам дали, а им нет. И нужно что‑то делать с дворянами: победа окончательно вскружила им головы, а толку от дворянских ополчений на настоящей войне — никакого, только на провинциальные парады и годятся. Ланлоссу придется отдать Инхор — земли всё равно остались беспризорными. Старый граф умер, а наследничку нельзя доверить и скотный двор, не то, что графство. Впрочем, он все равно скоро умрет, желтая травка сводит в могилу за пару лет. Проклятое зелье выращивали в Инхоре испокон веку, целебное оно, мол. Целебное, когда в настоях да мазях, а если курить… Вот пусть новоиспеченный граф и поборется с дурманом, а не сумеет (а что не сумеет, так никакого сомнения), с него и спросим. А судьба молодого графа послужит уроком остальным. Уже несколько столетий, как наместницы подтверждали право наследования дворянских семей: привилегия стала правом. В мирное время Ланлосса Айрэ лучше держать от армии подальше. В Высоком Совете должны быть вернейшие из верных, хватит с нее и магов. Наградить его Кинжалом Чести и отправить подальше, ах да, он еще и хромает после ранения… Боги всемогущие, ну почему именно она должна думать обо всем этом! Энрисса знала ответ: видит Творец, она не стремилась к власти, но, получив ее — не станет игрушкой в чужих руках! Должна же быть в мире хоть какая‑то справедливость!
Первые двадцать три года её жизнью управлял отец. Каждый день герцог Нэй напоминал дочери, что раз уж ей не посчастливилось родиться мальчиком и достойным наследником славного рода, единственное, чем она может искупить свою вину — стать наместницей. То, что двадцать лет назад Амальдия чувствовала себя неплохо и умирать не собиралась, никоим образом не смущало предприимчивого герцога. Он не жалел денег на образование дочери: история, право, языки, религия, математика и алхимия, и даже зачатки странной науки о свойствах материальных тел… все, что угодно, кроме рукоделия, целительства, ведения домашнего хозяйства — того, что должна знать знатная леди. Энрисса была готова править государством, но не имела ни малейшего представления, как вести дом и ткать гобелены. Несмотря на странности невесты, сватались к ней постоянно, красота девушки с лихвой искупала все недостатки. Но герцог отказывал всем, без разбора. Он ждал смерти наместницы, свой единственный шанс. С каждым годом женихов становилось все меньше, в двадцать три Энрисса могла рассчитывать только на вдовца, а пройди еще несколько лет… об этом девушка старалась не думать.
Когда же наместница Амальдия соизволила почить, герцог Нэй первым прибыл в столицу. И все напрасно — избрали другую. За одну ночь бедняга постарел на двадцать лет. На дочь он смотрел с плохо скрываемой ненавистью: «Ничтожество, жалкая дура, позор семьи!» — впрочем, Энрисса не узнала о себе ничего нового, герцог и раньше не стеснялся в выражениях, стоило дочери вызвать его неудовольствие. И тут — милость богов: удачливая соперница оказалась на третьем месяце. Отец словно приобрел второе дыхание: разумеется, он может поручиться за целомудрие своей дочери, второй такой чистой девушки не найти во всей империи, он, в отличие от некоторых, понимает, как до лжно воспитывать будущую наместницу! Да, его дочь образованна, вот список почтенных наставников, делившихся своими глубокими познаниями с юной герцогиней. О, она с детства мечтала посвятить свою жизнь его величеству! И Энрисса заученно улыбалась, отвечала на вопросы, подверглась унизительному осмотру, все, что угодно, лишь бы поскорее пройти через избирательный кошмар. Она не старалась произвести впечатление на Высокий Совет, не порочила соперниц, не вербовала сторонников, и это неожиданно сыграло в ее пользу: за Энриссой Арэйно никто не стоял, а, значит, никто не будет диктовать через неё свою волю Совету. В день ее вступления во власть герцог Нэй был отправлен в родную провинцию с запретом появляться в столице. Энрисса не пожелала видеть его на брачной церемонии и коронации, тогда же она и приняла решение: больше никто не посмеет ее использовать…
Наместница подсела к туалетному столику. До рассвета осталось три часа, нет смысла пытаться уснуть, лучше постараться закрасить черные провалы под глазами. Язычок свечи плясал в хрустальной чашечке цветка‑подсвечника. Взгляд против воли остановился на небольшом витраже в серебряной оправе. Крылатая женщина стояла лицом к раскрытому окну, забранному фигурной решеткой, ветер, ворвавшийся в комнату, взъерошил перламутровые перья, разметал по плечам золотые волосы, во всем теле чувствовалось напряжение полета. Полета, которого никогда не будет. Энрисса знала это без сомнений — ведь решетка на окне была такая же, как в ее спальне. Изящная насмешка герцога Иннуона, или… искреннее сочувствие? Как хорошо, что не видно ее лица.