Лиза Джексон
Расплата

Пролог

Он увидел ее.
Наклонив голову и вцепившись пальцами в капюшон пальто, она спешила сквозь темноту к маленькой церкви.
Ожидающий ее Избранник, затаившийся возле магнолии, присел на корточки. Кровь начала бурлить в жилах, мускулы напряглись, а нервы натянулись как струна.
Поймать ее не составит никакого труда. Сделав три быстрых шага, он настигнет ее и потащит в сторону. А ее отец тем временем будет ждать внутри. Эта мысль была настоящим искушением.
Но ее время еще не пришло, – напомнил он себе. Имелись и другие.
Она остановилась под навесом возле входа, сняла капюшон и встряхнула волосы. При искусственном освещении длинные волнистые пряди казались рыжевато‑каштановыми и притягивали взор. Избранник сглотнул и ощутил напряжение между ног.
Он хотел ее.
До боли мучительно.
Один взгляд на нее будоражил его чувства. Он слышал биение своего сердца, чувствовал, как в венах пульсирует кровь, ощущал тяжелый запах темной реки Миссисипи, медленно протекающей по извилистому руслу через город, где машины с воем проносились по скользким улицам и на каждом углу стояли проститутки.
Когда она исчезла в дверях, он, скрытый густой листвой, осторожно приблизился к испорченному витражу. Крошечная его секция была заменена маленьким прозрачным стеклышком, что давало возможность хорошо разглядеть неф. Пригнувшись, Избранник принялся наблюдать, как она идет по проходу, преклоняет колена, затем приближается к своему отцу, сидящему на скамейке. Этому ублюдку‑полицейскому.
Они обменялись несколькими словами, и девушка села рядом с ним.
Спустя несколько мгновений она принялась ерзать на скамейке. Казалось, ей скучно. Словно она предпочла бы находиться где угодно, только не на вечерней мессе с отцом. Она теребила волосы, бросала взгляды на входящих, откидывалась на спинку и покусывала ноготь в свете дюжины свечей.
Избранник перевел взгляд на полицейского.
Враг.
Это был мужчина плотного телосложения, ростом более шести футов, с квадратной челюстью и глубоко посаженными глазами уставшего от жизни человека старше сорока. Рик Бенц был детективом, которому удалось очистить и отшлифовать свою запятнанную репутацию, его прошлые грехи были по крайней мере забыты, если не прошены. В своем черном костюме и накрахмаленной рубашке он, казалось, испытывал больше неудобств, чем его дочь. Дом Господень определенно был не для него.
Не будь мир столь жестоким, он бы чувствовал себя в церкви совершенно иначе.
Теребя галстук, Бенц наклонился к девушке и зашептал ей на ухо. Она сразу же перестала покусывать ногти и выпрямилась. Затем демонстративно сложила руки на животе, отчего ее груди слегка округлились у выреза платья. Белая упругая плоть рядом с бирюзовым шелком.
Избранник представил, что скрывается под этой гладкой тканью... соски, подобные бутону розы, девственная кожа, а ниже – темное гнездышко завитков того же рыжевато‑каштанового тона, как и роскошный клубок волос цвета меди, который ниспадал на ее плечи.
Для него она была принцессой.
Гордость и радость своего отца.
Спортсменка, стипендиатка и... немного вызывающая. Бунтарка. Это читалось в ее глазах. Он видел это раньше. Слышал в ее глубоком сексуальном смехе.
Девушка бросила на окно взгляд широко открытых зеленых глаз. Избранник замер в своем тайнике.
Теперь она слегка надула губы.
Его член болезненно напрягся.
Он представил, как прекрасно могли возбуждать эти губы... Закрыл глаза, почувствовал прохладную ласку дождя, стекающего по шее, а его пальцы тем временем устремились к промежности.
Его член достиг полной эрекции и запульсировал в предвкушении.
Скоро, принцесса, – подумал он. – Скоро. Но сначала я должен позаботиться об остальных. А затем настанет твоя очередь.
Потерпи.
Раздалось пиканье.
Он открыл глаза – это подал сигнал таймер его часов. Он выключил будильник и сдержал готовое сорваться с языка ругательство. Небрежность. Не похоже на него. Злясь на себя, Избранник бросил последний взгляд в глубь церкви и обнаружил, что принцесса по‑прежнему смотрит в окно. Словно она знала, что он там.
Пригнувшись, он быстро выбрался из‑под дерева и медленно побежал сквозь завесу дождя. Он слишком долго тут проторчал. Проклиная себя, он принялся как можно быстрее переставлять свои длинные ноги по мокрому газону. Добравшись до угла, он повернул на узкую улицу, пробежал три квартала, затем двинулся в обратном направлении к парковке перед заброшенным, обшитым досками зданием, которое когда‑то было гаражом.
Забираясь в старый автомобиль с тонированными стеклами, он потел, но не от напряжения, а от нетерпения. Оказавшись внутри, он снял с себя куртку и перчатки, затем аккуратно сложил все это в кожаную сумку.
Ждать осталось недолго.
Скоро Рик Бенц ощутит боль утраты, лишится самого дорогого для него.
Но сначала Бенцу нужно узнать, чем он рискует. Он должен ощутить настоящий страх – темный и разъедающий, который будет пожирать его, когда он осознает следующее: что бы он ни делал, куда бы ни пришел – все будет напрасно; каждое место, которое он когда‑то считал святым и неприкосновенным, больше не будет безопасным.
Избранник вытащил из сумки махровое полотенце, и его губы медленно растянулись в улыбке. Он быстро вытер им лицо и шею, после чего устремил взгляд в зеркало заднего вида. В ответ на него уставились голубые глаза. Голодные глаза. «Соблазнительные глаза», – говорили ему женщины, которые оказывались настолько глупы, что думали, будто его можно соблазнить.
Но... что‑то было не так. Ему показалось, что в зеркале помимо его отражения присутствует что‑то еще, какая‑то тень. Словно кто‑то наблюдал за ним. Он быстро повернул голову и, прищурившись, принялся пристально смотреть через покрытое капельками дождя заднее стекло, чтобы проверить, нет ли кого сзади.
Снаружи не было заметно никакого движения.
На пустынной улице никого не было. И тем не менее он чувствовал... какую‑то связь. Такое случалось не впервые; уже несколько раз он ощущал чье‑то присутствие. С каждым разом это чувство понемногу усиливалось, становилось чуть более определенным. На висках у него выступил пот. Сердце бешено заколотилось.
Паранойя... вот что это. Не нервничай. Сосредоточься.
В этой заброшенной части города никого не было, и никто не мог заглядывать в его машину через дымчатые стекла седана этой темной ночью.
Ему нужно успокоиться и проявить терпение. Все шло как надо.
Самый страшный кошмар Рика Бенца уже начался.
Но он еще об этом не знал.

Глава 1

– Тебе нужна женщина, – заметил Рубен Монтойя, заводя патрульную машину на парковку возле дома Бенца.
– Хорошо. Одолжи мне одну из твоих. – Бенц потянулся к ручке дверцы автомобиля. Меньше всего ему были нужны советы молодого полицейского, зацикленного на сексе, что явствовало из серьги в ухе и аккуратно подстриженной козлиной бородки. Молодой детектив был чертовски умным, но ему еще не хватало опыта. И он не знал, когда не стоит совать нос в чужие дела.
– Эй, я сейчас встречаюсь только с одной женщиной, – возразил Монтойя, и Бенц фыркнул.
– Ну конечно.
– Я серьезно. – Монтойя перевел рычаг переключения передач в положение блокировки, затем полез в карман за сигаретами.
– Ладно, ладно, верю.
– Я мог бы тебе помочь. – Монтойя, молодой полицейский, чуть моложе тридцати, с гладкой бронзовой кожей и сногсшибательной улыбкой, он обладал честолюбием, которое позволило ему, пареньку из бедной латиноамериканской семьи, закончить колледж на спортивную стипендию. Он не только спортом добывал себе средства к существованию, но еще и каждый семестр попадал в список декана[1], и затем, после окончания, когда перед ним открывалось блестящее будущее, он решил стать полицейским.
Попробуйте‑ка понять такой поступок.
Монтойя размял фильтр, прикурил и выпустил облако дыма.
– Знаю одну приятную даму, подругу моей мамы...
– Умолкни. – Бенц бросил на напарника красноречивый взгляд, давая понять, что не желает его слушать. – Ладно, забудь. Все в порядке.
Но Монтойя не отступался.
– Нет, с тобой определенно не все в порядке. Ты живешь один, никуда не ходишь и работаешь как проклятый на управление, которое тебя не ценит. Вот какова твоя жизнь.
– Вот когда будет рассматриваться вопрос о моем повышении, я и скажу об этом, – ответил он и вылез из машины. Ночь была прохладной из‑за ветра, дующего с реки.
– Я лишь хочу сказать, что тебе нужно ощутить вкус жизни, старина. Твой ребенок уехал на учебу, и ты должен повеселиться.
– Мне и так весело.
– Какое, к черту, весело.
– Спокойной ночи, Монтойя. – Он захлопнул дверцу «Краун Вика», затем направился к дому. Женщина. Да, она уж решит его проблемы. Он схватил вечернюю газету и свою почту на первом этаже, потом поднялся на второй. Что знал Монтойя?
Ни хрена. Этот парень не знал ни хрена.
Бенц уже давно понял, что женщины лишь добавляют ему забот; и осознать это ему помог настоящий специалист.
Дженнифер.
Красивая.
Умная.
Чертовски сексуальная. Его жена.
Единственная женщина, которую он любил; единственная, которой он прощал измену. Это было не раз. С одним и тем же мужчиной. Он отпер дверь и включил свет.
Обманет меня однажды – да будет стыдно ей.
Обманет меня дважды – да будет стыдно мне.
Бросив ключи на стол, он снял куртку и рывком избавился от галстука. Господи, он мог бы попить пива или выкурить сигарету. Но никаких женщин. Проблема заключалась в том, что он дал зарок завязать с этими тремя удовольствиями. На автоответчике никаких сообщений. Монтойя был прав. Он вел слишком замкнутую жизнь. Поддерживал форму, колошматя боксерский мешок, висящий во второй спальне, и даже не был членом лиги боулинга или гольф‑клуба. Несколько лет назад он бросил парусный спорт, охоту, покер с большими ставками и перестал пить «Джим Бим».
Закатав рукава, он подошел к холодильнику и уставился на его удручающее содержимое. Даже морозилка, где он обычно держал пару больших упаковок замороженных полуфабрикатов для приготовления в микроволновке, была пуста. Он взял банку безалкогольного пива, открыл ее, затем включил телевизор. Спортивный комментатор начал объявлять результаты дня, в то время как на экране мелькали наиболее интересные фрагменты матчей.
Бенц уселся в кресло с откидной спинкой и сказал себе, что Монтойя глубоко заблуждается. Ему не нужна общественная жизнь. У него есть работа и по‑прежнему есть Кристи, хотя она и уехала в колледж в Батон‑Руж. Он бросил взгляд на телефон, подумав, не позвонить ли ей, но во время разговора в прошлое воскресенье он почувствовал, что она раздражена; не переносит, что он вторгается в недавно обретенную ею свободу в колледже, словно следя за ней. Бенц снова переключил внимание на ящик, где показывали острые моменты игры «Святых»[2] в понедельник. Он перехватит сэндвич в местном ресторанчике быстрого питания в двух кварталах отсюда, затем откроет портфель и займется бумажной работой. Ему нужно написать несколько рапортов, и он хотел собрать воедино свои записи; а еще имелась пара незавершенных дел, сроки по которым истекали. Он в пятый раз внимательно их изучит, проверит, не пропустил ли он чего‑нибудь.
Сделать предстояло многое.
Монтойя ошибался. Бенцу не нужна женщина.
Он был уверен, что они никому не нужны.

Оливии не нравился адвокат. У нее никогда его не было и не будет. Она не понимала, как ее бабушка могла доверять человеку, который выглядел как самый настоящий проходимец. Рэмси Джон Додд любил, чтобы его называли РД. Он был невероятно тучным и обладал такой умасливающей манерой говорить, что, казалось, с него вот‑вот закапает жир, как с жареного цыпленка бабушки Джин.
– ...значит, с наследством разобрались, налоги и взносы уплачены, все наследники получили свои выплаты. Если хотите продать дом, сейчас самое время. – Сидя за огромным столом в душной конуре, которую он называл офисом, Рэмси Джон сложил свои толстые руки домиком и похлопал кончиками пальцев. Позади него в единственное окно с жужжанием отчаянно билась муха, которая должна была сдохнуть еще несколько дней назад.
– Я все еще не уверена относительно переезда.
– Что ж, когда решитесь, я могу свести вас с хорошим агентом по продаже недвижимости.
Готова побиться об заклад, что можешь.
– Уолли – настоящий спец в этих делах.
– Я дам вам знать, – ответила она, резко встав, чтобы закончить разговор и скрыть тот факт, что она просто лжет. Она бы и разговаривать со знакомым РД не стала и уж тем более не имела бы с ним никаких дел.
Облаченный в слишком тесный костюм адвокат пожал плечами, словно это не имело значения, но Оливия почувствовала его разочарование. Вне всякого сомнения, направляя знакомым удачных клиентов, он получал свою долю.
– Спасибо вам большое.
– Не за что.
Скрывая отвращение, она пожала его потную руку.
Ее бабушка обычно чуяла мошенников за версту. И как ее угораздило связаться с этой змеей? Потому что его услуги обходятся дешево. Таким был очевидный ответ. Помимо этого, РД был племянником одной из бабушкиных подруг.
– Меня кое‑что беспокоит, – произнес РД, с усилием вставая со скрипучего стула.
– Что именно?
– Почему вам достался дом со всем его содержимым, а ваша мама, она получила лишь страховую сумму?
– Вы же юрист. Так объясните мне.
– Вирджиния никак этого не поясняла.
Оливия слабо улыбнулась. Он пытался что‑то выудить, и она не понимала зачем.
– Наверное, бабушка просто больше любила меня.
Он напряг мясистый подбородок.
– Не исключено. Я знал ее не слишком хорошо, но понимал, что она, видите ли, странная женщина. Некоторые в наших краях говорят, что она была жрицей вуду. Что она гадала на картах Таро, чайных листьях и все такое. Экстрасенсорное восприятие.
– Ну, нельзя же верить всему, что слышишь, не так ли? – ответила Оливия, пытаясь сменить эту довольно болезненную для нее тему.
– Говорят, и вы унаследовали это.
– Вы хотите знать, не медиум ли я, мистер Додд? Верно?
– Зовите меня РД, – напомнил он ей, и в улыбке мелькнул золотой коренной зуб. – Я вовсе не собирался лезть в чужие дела. Это просто обычный разговор.
– А почему бы вам не спросить обо всем этом мою мать?
– Бернадетт утверждает, что не унаследовала этот дар, если вы так это называете, а вы унаследовали.
– А, понятно... он перешел через поколение. Конечно. – Оливия улыбнулась ему, словно говоря, что только идиот поверил бы в такой лепет. Не было оснований ни подтверждать, ни опровергать эти слухи. Она прекрасно знала, насколько они правдивы. Но это совершенно не касалось Рэмси Додда. Она надеялась, что и в будущем он не будет в это вмешиваться.
– Послушайте, – сказал он, выходя из‑за стола быстрее, чем можно было ожидать от человека его комплекции. – Дам вам один совет. Бесплатно. – Казалось, он отбросил свою обычную помпезность. – Я знаю, что ваша бабушка много о вас думала. Я также знаю, что она была... необычной женщиной, что ее считали странной, потому что у нее были видения. Некоторые доверяли ей свою жизнь. Моя тетя была одной из них. Но другие считали, что она занимается черной магией, или что она сумасшедшая, или и то и другое. Это нисколько не облегчало ей жизнь, поэтому на вашем месте я бы ничего не рассказывал обо всех этих видениях.
– Буду об этом помнить.
– Поступайте так... И вашей бабушке следовало бы помалкивать.
– Что‑нибудь еще? – спросила она.
– Нет. Это все. Берегите себя.
– Ладно. Еще раз спасибо вам за помощь. – Она засунула папку из манильской бумаги, которую он ей дал, в рюкзак.
– С вами было приятно работать. И если вы передумаете и решите продать дом, просто звякните мне, и я скажу Уолли с вами связаться...
Она не стала ждать, пока он проводит ее до двери, и прошла через обшитую панелями приемную, где единственная секретарша сидела за столом, который стоял на потрепанном ковре, протянувшемся между тремя кабинетами. Два из них выглядели свободными, так как таблички с именами на дверях были отвинчены, оставив в тонкой фанере наблюдательные отверстия. Бабушка, несомненно, умела делать правильный выбор.
На улице Оливия пересекла автостоянку с заплатанными выбоинами и забралась в свой пикап. Значит, РД знал о ее визитах в полицейское управление. Отлично. Наверное, весь город уже знает об этом, и скоро эти слухи дойдут до ее босса в «Третьем глазе» и даже до университета, в котором она училась на выпускном курсе.
Замечательно. Она завела старенький «Форд‑Рейнджер» и с ревом выехала со стоянки. Она не хотела думать о видениях, которые у нее были, об этих проблесках зла, которые она иногда чувствовала, а не видела. От обрывочных, мелькающих фрагментов ужасных событий, которые проносились в сознании, у нее мурашки бежали по коже. И эти кошмары так ее беспокоили, что она обратилась в местную полицию.
Там решили, что у нее не все дома, и осыпали насмешками, вынудив уйти.
При этой мысли у нее по шее заструилось тепло. Она включила радио и слишком быстро завернула за угол. Шины «Рейнджера» протестующе взвизгнули.
Иногда быть внучкой Вирджинии Дюбуа было мучительней, чем оно того стоило.

– Прости меня, господи, ибо я согрешила, – прошептала голая женщина, не имеющая возможности говорить громко или кричать из‑за тугого ошейника. Стоя на коленях, прикованная к пьедесталу раковины, она, очевидно, не осознавала величину своих грехов или причину, по которой ее наказывали, не понимала, что на самом деле он ее спасал.
– Скажи мне, – прошептал Избранник. – За какие грехи?
– За... за... – Женщина выпучила наполненные ужасом глаза и заморгала, пытаясь думать, но она не раскаивалась, а была просто напугана и говорила то, что, по ее мнению, убедит его отпустить ее. По щекам у нее струились слезы. – За все мои грехи, – в отчаянии произнесла она, пытаясь угодить ему и не зная, что все это бесполезно, что судьба ее предопределена.
Она тряслась от страха и дрожала от холода, но скоро все изменится. В крошечную ванную через вентиляцию уже начал просачиваться дым. Недолго осталось ждать и пламени.
– Пожалуйста, – прохрипела она. – Отпустите меня из любви к богу!
– Что ты можешь знать о любви к богу? – спросил он, затем, борясь с охватившим его гневом, он положил руку в перчатке ей на голову, словно желая успокоить ее. Через распахнутое окно до него донесся шум автомобиля. Пора заканчивать, пока огонь еще не привлек внимания.
– Ты грешница, Сесилия, и тебе придется заплатить за свои грехи.
– Вы схватили не ту женщину! Я не... та... я не Сесилия. Прошу вас, отпустите меня. Я не скажу никому ни единого слова, обещаю. Клянусь, никто об этом не узнает. – Она в отчаянии вцепилась в подол его стихаря. В определенном смысле она была грязной. Как и остальные, она была шлюхой. Он переключил внимание на радио, стоящее на подоконнике, и быстро повернул ручку. Из динамиков полились звуки знакомой музыки, но постепенно затихли на фоне страстного женского голоса.
– Это доктор Сэм с последним воспоминанием о дне, когда был убит Джон Ф. Кеннеди, один из наших лучших президентов... Позаботься о себе, Новый Орлеан. Доброй ночи, и да благословит тебя бог. Неважно, какие у тебя сегодня заботы, ведь всегда наступит завтра... Сладких снов...
Избранник принялся крутить ручку настройки и услышал сначала шум помех, потом радостное щебетанье дикторов, прежде чем нашел то, что хотел: органную музыку. Звучание было мощным, почти как в храме.
Вот теперь можно было переходить к самому главному.
Под пристальным взглядом шлюхи он вытащил меч из‑за шторки душа.
– О господи. Нет! – Сейчас она в полном неистовстве стала дергать цепь, отчего ошейник на ее шее затянулся еще туже.
– Слишком поздно. – Его голос был сдержанным и спокойным, но в душе он дрожал – не от страха, а от предвкушения. В крови резко подскочил адреналин, его самый любимый наркотик. Уголком глаз он заметил, что пламя начинает лизать решетку вентиляции. Время пришло.
– Нет, пожалуйста, не надо... о господи... – Она задергала свою привязь, тщетно пытаясь спрятаться за пьедесталом. Ошейник стягивался, а ее запястья и лодыжки, ободранные оковами, закровоточили еще сильнее. – Вы схватили не ту женщину!
Удары пульса отзывались у него в голове. На секунду он почувствовал покалывание в шее, словно дыхание Сатаны. Он посмотрел в зеркало, внимательно вглядываясь в мерцающую поверхность, пытаясь увидеть то, что находится за его собственным отражением. Его лицо было скрыто черной маской, но ему казалось, что кто‑то наблюдает за ним из‑за зеркала. Свидетель его деяния.
Но это было невозможно.
Он поднял меч так высоко, что заболела рука. Пот заливал ему глаза, а легкие наполнялись дымом. Обуреваемый жаждой крови, он схватил ее за волосы свободной рукой, затем опустил взгляд на ее прекрасную шею, стянутую удушающим ошейником. Он испытал почти болезненную эрекцию. С каким бы удовольствием он вошел в нее и насладился ею, прежде чем отпустить ей грехи. Но его задача заключалась не в этом. Отказывать себе в таком изощренном удовольствии являлось его собственным актом мученичества.
– За твои грехи, Сесилия, – провозгласил он, в то время как по его телу проходили волны удовольствия, – и во имя отца, сына и святого духа я вверяю твою душу господу.