Гейл Форман 
Если я останусь

7: 09 утра  

Все считают, что это произошло из‑за снега. И думаю, отчасти,  они правы.

Сегодня  утром я просыпаюсь и вижу тонкое белое одеяло, покрывающее лужайку перед домом. Оно толщиной не больше дюйма, но в этой части Орегона даже незначительные осадки приводят к коллапсу, который длится до тех пор, пока единственная снегоуборочная машина в округе не примется  расчищать дороги. С неба падает не замёрзшая, а мокрая вода – точнее,  капает, и капает, и капает.
Выпадение  снега является достаточным основанием для отмены занятий в школе. Когда мамино радио объявляет о  закрытии школ, мой маленький брат Тедди испускает боевой клич: 
– Снежный день! – вопит он. – Пап, давай лепить снеговика.

Отец улыбается и стучит по своей трубке. Он начал курить её совсем недавно, как дань всей этой теме пятидесятых ‑ ретро‑моде ‑ типа «надо слушаться отца». Ещё он носит бабочку. Я так и не понимаю до конца, то ли это последствия следования моде, то ли  сарказм – то, как  именно папа рассказывает, что раньше он был панком, а теперь он учитель английского в средней школе;  или же, став учителем, мой отец и правда превратился в настоящий пережиток прошлого. Но мне нравится запах трубочного табака. Он сладкий и с привкусом дыма, и напоминает мне о зимах и дровяных печках.
‑ Ты можешь сделать отважную попытку, ‑ говорит отец Тедди. – Но снег вряд ли прилипает к дороге. Может, тебе стоит подумать о снежной амёбе.

Я знаю, что отец счастлив. Всего лишь крошечный дюйм снега означает, что все школы в округе закрыты, включая старшие классы, в которых учусь я, и  средние,  где преподает отец, так что это и для него неожиданный выходной. Моя мама, которая работает туристическим агентом в городе, выключает радио и наливает себе вторую чашку кофе.

‑ Что ж, если сегодня вы все прогуливаете, то и я ни за что не пойду на работу. Это несправедливо. – Она берет телефонную трубку, чтобы позвонить, а когда кладет ее обратно, окидывает нас  победным взглядом. – Приготовить вам завтрак?
Мы с отцом одновременно хохочем. Мама умеет готовить лишь овсянку и тосты. В нашей семье повар ‑ папа.

Притворяясь, будто не слышит нас, она тянется к ящику за коробкой Бисквика.
– Да ладно. Не может же это быть настолько сложно? Кто хочет блинчиков?
‑ Я хочу, я хочу, ‑ кричит Тедди. – А можно положить в них шоколадные чипсы?
‑ А почему бы и нет? ‑ отвечает мама.
‑ Юху! – визжит Тедди, размахивая руками в воздухе.
‑ У тебя слишком много энергии для такого раннего утра, ‑ поддразниваю я и поворачиваюсь к маме. – Может, тебе не стоит разрешать Тедди пить так много кофе?
‑ Я перевела его на кофе без кофеина, ‑ тараторит она в ответ. – Он от природы такой буйный.
‑ Лишь бы ты не переводила  на кофе без кофеина меня, ‑ говорю я.
‑ Это было бы насилием над ребёнком, ‑ отвечает отец.
Мама передаёт мне кружку с дымящимся кофе  и газету.
‑ Там  такая милая фотография твоего парня, ‑ говорит она.
‑ Правда? Фотография?
‑ Ага. Самая большая фотография с ним, какую мы видели с лета. ‑ Говорит мама и выразительно косится на меня из‑под изогнутой брови – она считает, будто таким взглядом способна проникнуть в самую душу человека.
‑ Знаю, ‑ говорю я и затем, сама того не желая, вздыхаю. Группа Адама, «Shooting star», набирает обороты, и это, по большей части, круто.
‑ Ах, слава, пустое прожигание молодости, ‑ говорит отец, но он улыбается. Я знаю, что он рад за Адама. Даже горд.

Я листаю газету до раздела ближайших событий.  Там есть небольшой отзыв о группе с маленькой фотографией их четвёрки, а рядом ‑ большая статья о Bikini и огромная фотография певицы группы – панк‑рок‑дивы Брук Вега. В небольшом отрывке упоминается о том, что  местная группа Shooting star, играет в Портленде на разогреве у Bikini, продолжающей свой тур по стране. И ни малейшего упоминания о том,  что вчера Shooting star выступали хэдлайнерами в клубе в Сиэтле, и, судя по сообщению, которое Адам  прислал мне в полночь, в зале было не протолкнуться.
‑ Ты пойдешь сегодня на их концерт? – спрашивает отец.

‑ Я собиралась. Зависит от того, не отменят ли из‑за снега  все мероприятия в штате.
‑ Да уже просто метель, ‑ говорит отец, указывая на единственную снежинку, парящую над землёй.
‑ И  ещё мне нужно репетировать с каким‑то пианистом из колледжа, которого откопала профессор Кристи. ‑ Профессор Кристи, вышедшая на пенсию университетская преподавательница музыки, у которой я занимаюсь последние несколько лет, постоянно ищет жертвы, с которыми мне приходится играть. «Держи ухо востро, чтобы показать всем этим снобам из школы Джуллиард[1], как нужно играть» ‑ говорит она.

Я  пока что не поступила в Джуллиард, но моё прослушивание прошло очень хорошо. Сюиты Баха и Шостаковича удались мне, как никогда раньше,  будто мои пальцы были продолжением струн и смычка. Когда, тяжело дыша, я закончила играть, у меня тряслись ноги от напряжения, а один судья даже немного поаплодировал, что  думаю, бывает нечасто. Когда я тащилась к выходу, тот же судья сказал мне, что уже давно школа «не видела провинциальной девушки из Орегона». Профессор Кристи ухватилась за его слова, будто они гарантировали мое поступления. Я не была так уж в этом уверена. И тем более, я не была уверена в том, что хочу этого. Так же, как и молниеносный успех «Shooting star», моё поступление в Джуллиард ‑ если оно случится – создаст некоторые сложности, или, точнее, усугубит те сложности, которые возникли в последние несколько месяцев.

‑ Я хочу ещё кофе. Кто‑нибудь хочет? – спрашивает мама, нависая надо мной с древней кофеваркой.
Я вдыхаю аромат кофе – густого, черного, маслянистого кофе французской обжарки, который мы все любим. Уже один лишь его аромат пробуждает меня к жизни.
‑ Я подумываю вернуться в постель, ‑ говорю я. ‑ Моя виолончель в школе, так что я даже не могу позаниматься.
‑ Без практики? Двадцать четыре часа? Успокойся, моё разбитое сердце, ‑ подшучивает мама. И хотя она пристрастилась к классической музыке со временем ‑ «это как научиться любить сыр с плесенью» ‑ она не всегда была благодарным слушателем поневоле в моём бесконечном марафоне прослушиваний.

Я слышу доносящийся сверху шум и грохот. Тедди играет на своей барабанной установке. Раньше она принадлежала папе. В те времена, когда он играл в известной в нашем городе и совсем неизвестной за его пределами, группе, еще когда  работал в музыкальном магазине.
Папа улыбается, услышав шум Тедди, и, наблюдая за ним, я чувствую знакомый укор. Знаю, это глупо, но я всегда задавалась вопросом, был ли папа разочарован в том, что я не стала рок‑девчонкой. Ведь всё к тому шло. А затем, в третьем классе, я забрела в музыкальный класс и увидела виолончель – она выглядела почти как человек. Казалось, стоит тебе только начать играть на ней и она поведает тебе все свои секреты,  так что мой выбор был предопределен. Прошло уже почти десять лет, а  я всё никак не остановлюсь.
‑ Вернуться в постель не получится, ‑ перекрикивает мама шум Тедди.
‑ Ещё бы! А снег уже тает, ‑ говорит папа, попыхивая своей трубкой. Я иду к задней двери и выглядываю на улицу. Луч солнечного света пробивается сквозь облака и я слышу шипение тающего снега. Я закрываю дверь и возвращаюсь к столу.
‑ Кажется, округ поспешил с реакцией, ‑ сообщаю я.
‑ Возможно. Но они не могут отменить закрытие школ. Лошадь уже выпустили из амбара и я уже организовала себе выходной, ‑ отвечает мама.
‑ Вот именно. И мы можем использовать этот неожиданный дар свыше и поехать куда‑нибудь, ‑ говорит папа, – Прокатиться. Навестить Генри и Уиллоу.
Генри и Уиллоу вроде как старые музыкальные друзья папы и мамы, которые тоже завели ребёнка и решили начать жить, как взрослые. Они живут в большом старом загородном доме. Генри работает в Интернете из амбара, который они переделали в домашний офис, а Уиллоу работает в ближайшей больнице. У них маленькая девочка. И это та самая причина, почему мама и папа хотят поехать к ним. Тедди только что исполнилось восемь, я семнадцатилетний подросток, а это значит, что мы уже давно потеряли тот трогательный детский запах  молока,  которому так умиляются  взрослые.

‑ Мы можем заехать в Букбарн на обратном пути, ‑ говорит мама, словно уговаривая меня. Букбарн ‑ это огромный пыльный старый магазин подержанных книг. В задней части у них есть тайник с классическими пластинками за двадцать пять центов, которые, кажется, не покупает никто, кроме меня. У меня под кроватью спрятана целая куча таких пластинок. Коллекция классических записей – это не то, чем стоит хвастаться.
Я показывала их Адаму, но только после того, как мы уже пять месяцев были вместе. Я ожидала, что он будет смеяться. Ведь он крутой парень в обтягивающих джинсах низкой посадки, безупречно потрёпанных панк‑рок футболках и с выступающими татуировками. Он не из тех парней, которые предположительно могут встречаться с такой девушкой, как я. Вот почему, когда я впервые заметила, что он смотрит на меня в школьной музыкальной студии два года назад, я была уверена, что он смеётся надо мной и пряталась от него. Тем не менее,  он не смеялся. Оказалось, у  себя под кроватью он хранил  пыльную коллекцию панк‑рок пластинок.
‑ А ещё мы можем заехать пообедать к бабуле  и дедуле, ‑ говорит папа, уже потянувшись к телефону. – Мы вернёмся и у тебя будет куча времени, чтобы добраться до Портленда, ‑ добавляет он, набирая номер.
‑ Я ‑ за, ‑ отвечаю я. И вовсе  не Букбарн привлёк меня или тот факт, что у Адама тур, или что моя лучшая подруга, Ким, занята альбомом выпускников. Дело даже не в том, что моя виолончель осталась в школе и я могу остаться дома, посмотреть телевизор или поспать. Я на самом деле хочу выбраться со своей семьёй. Это ещё одна вещь,  которой не стоит хвастаться, но Адам понимает и это тоже.
‑ Тедди, ‑ зовёт папа, ‑ одевайся. У нас будет приключение.
Тедди заканчивает своё барабанное соло грохотом тарелок. Спустя мгновение он врывается в  кухню уже  полностью одетый, словно успел натянуть одежду пока катился вниз по крутой деревянной лестнице нашего продуваемого насквозь викторианского дома. ‑ Школа закрыта на лето… ‑ поёт он.
‑ Элис Купер[2]? – Спрашивает папа. – Мы что, не знаем, что можно делать и что нельзя? Пой хотя бы Рамоунз[3].
‑ Школа закрыта навечно, ‑ поёт Тедди, невзирая на папины протесты.
‑ Вечный оптимист, ‑ говорю я.
–Приятного аппетита, семья.
[1] Джульярдская школа (англ. Juilliard School) – одно из крупнейших американских высших учебных заведений в области искусства
[2] Э́лис Ку́пер (англ. Alice Cooper; имя при рождении Ви́нсент Дэ́ймон Фурнье (или Фёрни́эр) (англ. Vincent Damon Furnier; 4 февраля 1948, Детройт) – американский рок‑музыкант, вокалист, автор песен.
[3] Ramones («Рамоунз») – американская рок‑группа, одни из самых первых исполнителей панк‑рока, оказавших влияние как в целом на этот жанр, так и на многие другие течения альтернативного рока.

8:17 утра  

Мы залезаем в машину, ржавый Бьюик, который был старым уже при рождении Тедди, когда дедушка отдал нам его. Мама с папой предлагают мне сесть за руль, но я отказываюсь. Папа тут же усаживается на водительское кресло. Теперь он любит водить. Он годами упорно отказывался получить права, продолжая повсюду ездить на мотоцикле. Во времена его музыкальной молодости отказ от вождения означал, что, во всех турах за рулём застревали его друзья по группе. И при этом они обычно лишь закатывали глаза. Мама же продвинулась гораздо дальше. Она требовала, упрашивала, а иногда и покрикивала  на папу, требуя, чтобы он получил права, но он твердил, что предпочитает чувствовать мощь педали.
– Что ж, тогда тебе лучше поработать над созданием мотоцикла, в который поместятся ещё три человека и останутся сухими во время дождя, ‑ категорично заявляла  она. На что папа всегда смеялся и говорил, что  работает над этим.
Но когда мама забеременела Тедди, она поставила вопрос ребром. Достаточно, заявила она. И, кажется, папа понял, что что‑то изменилось. Он прекратил спорить и получил права. Ещё он вернулся в колледж, чтобы получить  сертификат преподавателя. Видимо, иметь задержку в развитии нормально, если у тебя один ребёнок. Но когда их у тебя два, самое время повзрослеть. Пора начинать носить бабочку.
Он надел её и сегодня, вместе с пятнистым спортивным пальто и винтажными ботинками. – Смотрю, оделся как раз для снега, ‑ говорю я.
‑ Скорее, как  почтальон, ‑ парирует папа, соскребая снег с машины одним из пластмассовых динозавров Тедди, разбросанных на лужайке, ‑ ни дождь, ни град, ни полдюйма снега не заставят меня вырядиться дровосеком.
‑ Эй, мои родственники были дровосеками, ‑ предупреждает мама. – Не смейся над нищими лесорубами.
‑ Даже не собирался, ‑ отзывается папа. – Всего лишь сравнил.
Папе пришлось повернуть ключ в зажигании несколько раз, прежде чем машина ожила. Как обычно, начинается битва за стерео. Мама хочет национальное радио. Папа хочет Фрэнка Синатру. Тедди хочет Губку Боба‑Квадратные штаны. Я хочу радиостанцию классической музыки, но понимая, что я единственный фанат классической музыки в этой семье, я готова согласиться на Shooting Star.
Папа заключает сделку. – Учитывая, что в школу идти не надо, мы должны послушать новости, чтобы не стать невежами…
‑ Уверена, ты хотел сказать «невеждами», ‑ говорит мама.
Папа закатывает глаза, кладёт свою руку поверх маминой и прочищает горло в своей учительской манере. – Как я и говорил, сначала национальное радио, а затем, когда новости закончатся, классическая радиостанция. Тедди, мы не будем мучить тебя этим. Ты можешь послушать плеер, ‑ говорит папа, начиная отсоединять съёмный плеер, которым он снарядил радиоприёмник. – Только не смей слушать Элиса Купера в моей машине. Я запрещаю. ‑ Папа открывает бардачок, чтобы посмотреть, что там есть. – Как насчёт Джонатана Ричмана?
‑ Я хочу Губку Боба. Он точно в машине, ‑ кричит Тедди, подпрыгивая вверх и тыкая  в плеер. Шоколадные блинчики с чипсами, залитые сиропом, однозначно только увеличили его гипервозбуждение.
‑ Сын, ты разбиваешь мне сердце, ‑ шутит папа. Мы с Тедди выросли на тупых мелодиях Джонатана Ричмана, который для папы с мамой что‑то вроде святого покровителя музыки.
Как только с музыкой всё выяснили, мы выезжаем. В некоторых местах на дороге лежит снег, хотя по большей части  она просто мокрая. Но ведь это Орегон. Дороги здесь всегда мокрые. Мама раньше шутила, что у людей начинаются проблемы, если дорога высыхает. ‑ Они становятся самоуверенными, отбрасывают сомнения и ездят как идиоты. А полицейский наслаждаются, раздавая штрафы за превышение скорости.
Я прижимаюсь головой к окну и разглядываю  мелькающий за ним пейзаж – живописные тёмно‑зелёные ели, кое‑где усеянные снегом, тонкие, как дымка, полосы белого тумана, и тяжелые серые тучи, повисшие над головой. В машине так тепло, что стекло запотевает, и я рисую на нём маленькие закорючки.
Когда новости заканчиваются, мы включаем классическую радиостанцию. Я слышу первые несколько тактов сонаты Бетховена номер три для виолончели, над которыми я как раз должна была поработать сегодня днём. Это похоже на какое‑то космическое совпадение. Я концентрируюсь на нотах, представляя, будто играю, испытывая благодарность за такой шанс попрактиковаться и счастье находиться в тёплой машине вместе с моей сонатой и моей семьёй. Я закрываю  глаза.

Ты и подумать не могла, что после произошедшего радио будет работать. Но оно работает.

Машина раскурочена. Удар четырёхтонного грузовика на скорости сто километров в час в пассажирскую дверь имеет силу атомной бомбы. Он оторвал двери, метнув передние пассажирские сиденья на лобовое стекло. Он отбросил ходовую часть на другую сторону дороги и разодрал в клочья двигатель, как будто он не тяжелее паутинки. Колёса и колпаки улетели далеко в лес. Загорелся бензин, вытекший из бензобака, так что теперь маленькие языки пламени извиваются на дороге.
И был такой жуткий шум. Симфония скрежета, хор треска, ария взрывов, и наконец, ужасные звуки тяжелого металла, разрывающего мягкие деревья. Потом всё смолкло, и лишь соната Бетховена номер три для виолончели продолжала играть.  Каким‑то образом автомобильное радио по‑прежнему соединялось с батареей, и соната Бетховена безмятежно разливалась в воздухе этого февральского утра.
Сначала я понимаю, что всё хорошо. Например, я могу слышать Бетховена. Затем тот факт, что я стою здесь ‑ на обочине  дороги. Когда я смотрю вниз, джинсовая юбка, свитер и чёрные ботинки, которые я надела сегодня утром, выглядят точно так же, как когда я вышла из дома.
Я вскарабкиваюсь на насыпь, чтобы получше разглядеть машину. Но это сложно назвать машиной. Это просто  железный скелет, без сидений, без пассажиров. Что значит, что моих родных, должно быть, как и меня, выкинуло из машины. Я вытираю руки о юбку и иду по дороге, пытаясь разыскать их.
Сначала я вижу папу. Даже на расстоянии нескольких шагов я могу видеть, как оттопыривается трубка в кармане его пиджака :
– Пап, ‑ зову я, но когда  подхожу к нему, асфальт становится скользким, и я вижу какие‑то серые куски, похожие на цветную капусту. Я понимаю, что это такое, но почему‑то никак не могу связать это со своим отцом. Что всплывает в моей голове, так это те репортажи в новостях о торнадо и пожарах, как они разрушают один дом и оставляют нетронутым другой. Части мозга моего папы лежат на асфальте. Но его трубка всё ещё в его нагрудном кармане.
Затем я нахожу маму. На ней почти нет крови, но  губы уже побелели, а белки глаз полностью красные, как у вампира из малобюджетного фильма ужасов. Она кажется абсолютно ненастоящей. И именно из‑за того, что она выглядит как какой‑то нелепый зомби, меня внезапно охватывает  паника.
Я должна найти Тедди! Где он? Я смотрю вокруг, внезапно обезумев, как когда я потеряла его на десять минут в продуктовом магазине. Я была уверена, что его похитили. Конечно, выяснилось, что он заблудился в поисках конфет. Когда я нашла его, то  не знала, ‑ то ли мне обнять его, то ли накричать.
Я бегу назад к обочине, откуда  пришла, и вижу торчащую руку.
– Тедди! Я уже тут, ‑ зову я, ‑ Поднимайся. Я вытащу тебя. ‑ Но когда я подбираюсь ближе, то замечаю мерцающий отблеск серебряного браслета с крошечными подвесками виолончели и гитары. Адам подарил мне его на семнадцатый день рожденья. Это мой браслет. Я надела его утром. Я смотрю на своё запястье. Он всё ещё на мне.
Я продвигаюсь ещё ближе и теперь точно знаю, что это не Тедди. Это я. Кровь из моей груди просочилась через рубашку, юбку и свитер, и стекает причудливыми струйками, словно краска,  на девственно‑белый снег. Одна моя нога искривлена, кожа и мышцы отошли так, что я могу видеть белые полоски кости. Глаза закрыты, а тёмные волосы мокрые  и пропитаны кровью.
Я отворачиваюсь. Это не правильно. Этого не может быть. Мы ‑  семья, которая отправилась в поездку. Это не по‑настоящему. Я, наверное, заснула в машине. Нет! Стоп. Пожалуйста, остановитесь. Пожалуйста, проснись! Я кричу в морозный воздух. Сейчас холодно. Моё дыхание должно клубиться. Но нет. Я осматриваю свою грудь, которая выглядит нормально, нет никакой крови. Тогда я щипаю себя как можно сильнее.
И ничего не чувствую.
У меня и раньше были кошмары: кошмары, в которых я падала, кошмары, в которых я играла соло на виолончели, не зная нот, кошмары, в которых Адам бросал меня. Но я всегда могла приказать себе открыть глаза,  оторвать голову от подушки, остановить ужас, творящийся под моими закрытыми веками. Я пытаюсь снова. Проснись! Кричу я. Проснись! Проснись, проснись, проснись! Но  не могу. Я не просыпаюсь.
Затем я что‑то слышу. Это музыка. Я всё ещё могу слышать музыку. И я концентрируюсь на ней. Пальцами  перебираю ноты сонаты Бетховена, как я часто делаю, когда слышу музыку, над которой работаю. Адам называет это «воздушной виолончелью». Он всё время спрашивает меня, можем ли мы когда‑нибудь сыграть в дуэте, он на воздушной гитаре, я на воздушной виолончели. – Когда мы закончим, мы можем разбить наши инструменты, ‑ шутит он, ‑ ты знаешь, что хочешь этого.
Я играю, просто сосредоточившись на этом, пока последние секунды жизни из машины не утекают, и музыка уходит вместе с ней.
Вскоре после этого раздается звук сирен.