Наталья Михайлова, Юлия Тулянская 
Королевство белок

Часть I

Она появилась на свет в день летнего солнцеворота на лесной поляне, усеянной цветами ирицы. Ирица была «ее» растением – тем, с которым она связана душой больше, чем с остальным лесом.
Раз в году, в солнцеворот, лесовицы и дубровники собирались вместе на скрытой поляне: когда чувствовали, что зарождается новое, подобное им, существо. Вместе они плясали и объединяли свои особые силы, которые каждый получал от леса и от «своего» растения. Благодаря этой пляске их новорожденные братья и сестры сразу узнавали о жизни все, что им нужно было о ней знать.
Лесовиц люди называли еще «лесными пряхами». Весь год, прячась в больших дуплах или потайных шалашах, они пряли и ткали, чтобы одеть братьев и сестер, что народятся будущим летом. В пище они нуждались мало. Им хватало и горсти ягод или орехов, которые они собирали и запасали на зиму. Силы этих существ восстанавливал лес, а в особенности трава или дерево, с которыми они были в родстве.
Жизнь лесовиц была загадочна. Мало кто из людей знал о них что‑нибудь достоверно. Говорили, будто они, если замрут, могут сливаться с лесом. Тогда их не увидишь даже в упор. Будто охотничьи собаки не бросаются на лесовиц и не берут их следа. Будто они любят наряжаться и не только плетут себе венки и делают бусы из ягод, но обязательно подберут оставленную для них на пеньке ленту, чтобы заплести себе косы.
Ту, что родилась в солнцеворот среди цветов ирицы, не звали никак. Она и не понимала, что значит – «звали». Мысленно она называла себя «я», не всегда отделяя это «я» от леса. Она была почти одно с той поляной, где родилась, с деревьями, с травами и всем, что было вокруг. Но иногда она смотрелась в небольшие озерца с черной водой и видела «себя». Она была похожа на своих лесных сестер и очень удивилась бы, узнай, что похожа еще и на людей – очень молодая, невысокого роста девушка с длинными льняными волосами, с большими зелеными глазами, в холщовом, ею же самой сотканном платье.
Вот и сейчас, глянув в озерцо, она поняла, чего же в этом облике не хватает: если бы нанизать на нитку несколько кусочков коры, перемежая с ягодами и желудями, было бы намного, намного лучше.
И та, что называла себя просто «я», медленно пошла в сторону, где шумела дубовая роща. Дубы дадут ей желудей для ожерелья.
Лес был полон привычных лесовице звуков. В траве кричал дергач. Поскрипывали старые сосны. Тонко звенел комар. В лесу была тишь, но певучая, полная не нарушающих ее голосов.
И вдруг новый звук раздался вдалеке: лай собак. Его подхватило эхо. А почти рядом затрещали кусты. Лесовице показалось, что это крупный зверь, вепрь или лось… Она не боялась: до сих пор в лесу не происходило ничего, что могло бы ей угрожать. Ни вепрь, ни лось, ни другой какой зверь не были страшны лесовице.
Она бесшумно скользнула туда, где слышала шелест и треск ветвей. Проскользнув сквозь заросли, лесовица замерла на самой границе поляны, готовая раствориться в кустах, если тот, кто приближался к ней, не должен был ее видеть.
Он показался…
В первый миг лесовице почудилось, что это дубровник, один из ее лесных сородичей. Но нет! Она бы почувствовала исходящую от него особую силу дубовых рощ. По ней она узнавала своих, как звери узнают друг друга по запаху. От любопытства лесовица забыла об осторожности и выглянула из кустов.

Берест уже понял, что от собак ему не уйти. Все равно, не сдаваться же даром. Он, тяжело дыша и шатаясь, вырвался из зарослей на поляну. Упал на колено, хотел встать, опираясь о землю рукой, и вдруг встретился взглядом с лесовицей… Берест застыл, приоткрыв рот. Девушка в чаще леса?.. Или… неужто лесная пряха? Собачий лай приближался, а Берест не отводил изумленного взгляда от этого дива. Какие волосы у нее – до самого пояса, и украшены травой… той самой, что с белыми цветками.
– Ирица, – шепотом произнес Берест, припомнив, как зовется трава.
Лесовица не шевелилась.
Он был не дубровник. Ее братья и сестры несли в себе покой и неизменность леса, его тишину и равновесие… Этот же стремительно выбежал на поляну, задыхаясь и ломая кусты, напомнив ей и повадками, и взглядом загнанного зверя. Оборванная, грязная одежда, на лице – то ли сильно отросшая щетина, то ли уже борода.
И он смотрел на нее в упор!
Лесовица не испугалась «его». И не спряталась…
«Ирица» – прозвучало у нее в голове. Она именно так общалась со своими собратьями, – не словами, а улавливая их мысли. Лесовица поняла, что это слово означает траву, – «ее» траву.
«Он назвал меня так? – подумала лесовица. – Значит, я – это не просто „я“, а Ирица? Он узнал мою траву и назвал меня!»
«А ты тогда кто?» – мысленно спросила его она…
Лай собак прозвучал совсем рядом. Берест испуганно вздрогнул и быстро поднялся, сделал шага два и остановился опять. Бежать больше нет сил. Ну, тогда держитесь!..
Позабыв о лесовице, с угрюмым видом Берест подобрал попавшуюся на глаза палку и остановился посреди поляны, ожидая погони. Свора черных гладкошерстых псов вырвалась на поляну. Они окружили Береста с лаем, задерживая его до тех пор, пока не подоспеют хозяева. Парень отмахивался дубиной.
Лесовица, прежде никогда не видавшая людей, теперь увидала их целый десяток. Их одежда звенела! Она состояла из чего‑то тускло блестящего, вроде рыбьей чешуи, и звенела! Лесовица, которую только что назвали Ирицей, сделала маленький шажок в заросли и совсем замерла.

Один из тех, что впереди других выбежал на поляну, крикнул:
– Вот он!
Берест вдруг вырвался от собак и бросился на него. Нарваться на удар мечом или на маленькую арбалетную стрелку казалось ему теперь самым лучшим и легким исходом. Но сзади прыгнул на Береста один из псов и повалил, а другой с рычаньем вцепился в ногу. Преследователям, вместо того чтобы драться с беглецом, пришлось оттаскивать от него собак. Псы рычали, и Берест тоже рычал от отчаяния, боли и ярости, а его враги бранились на разные голоса – и на него, и на собак. Крики и лай заполнили поляну.
Лесовица смотрела из зарослей… Если бы не было поздно, она встала бы на пути погони, и собаки повернули бы в сторону. Лесовица не раз видела, как убивают: как хищники настигают других зверей. Она умела спасти от стаи волков затравленного оленя. Но сейчас, когда собаки, а с ними странные существа в звенящей одежде, настигли свою добычу, лесовица – Ирица – ничем помочь не могла.
Воины отогнали собак, связали Бересту руки и заставили подняться. Тот уронил голову, ни на кого не глядя. Его повели прочь, а собаки все еще с лаем плясали рядом. Берест заметно прихрамывал.
Лесовица пряталась в зарослях. Чудесная способность сливаться с лесом уберегла: ее не заметили. Только Берест, который знал, где она была, и помнил цветки ирицы в ее волосах, оглянувшись через плечо, безошибочно остановил на ней взгляд. «А это чудно  , что никто, кроме меня, ее не видит, – вдруг мелькнуло у него. – Ну, прощай, Ирица. Теперь дорого мне достанется за побег…» Ирица услышала. Она поняла, что он видел ее. Он запомнил ее и в своих мыслях назвал именем ее травы еще раз.

Он ушел, вернее – его увели. Лесовица все стояла в зарослях… Потом она обошла поляну по кругу. На траве оставались следы борьбы, запах крови и ощущение ярости, ненависти и боли: поляна еще хранила память о том, что произошло. Лесовица (теперь она думала про себя не только «я», но и «Ирица»), встала на том месте, где чужие связали его – давшего ей имя. С ней происходило что‑то странное. Приложив руку к лицу, она почувствовала влагу.
Лесовица вытерла слезы, недоуменно посмотрела на свою ладонь. Что это? Ей захотелось скорее уйти с поляны, где долго еще будут оставаться следы погони и отчаянной борьбы. Зачем она вообще пришла сюда? Ах, да: она хотела взять желудей у дубовой рощи, чтобы сделать себе украшение…
Она представила свое лицо и весь свой облик, как она видела его недавно в лесном озерце, и поверх платья – новое украшение из желудей. «Это такой буду я? Я – я, Ирица!»
Лесовица побрела с поляны, внезапно забыв и про дубовую рощу, и новое ожерелье. Она жила в старом, раскидистом дереве, в котором было большое дупло. В дупле хранились ее прялка и рамка, чтобы ткать. Эти нехитрые приспособления братья и сестры принесли ей в дар в день солнцеворота. Когда лесовица пряла собранную ей с кустов шерсть зверей или кудель из дикой конопли или льна, то переживала особое состояние покоя, словно выполняла то, к чему и была предназначена.
Но прошло три дня, а ничто не могло успокоить ее – Ирицу. Лес уже не был одно с ней: она была Ирица, а он был – лес. И чем слабее она ощущала привычное единство с лесом, тем сильнее переживала что‑то, чему названия не было.
«Ирица», – повторяла она. «Прощай, Ирица». Что значит «прощай»?
Ей не хватало того, кто дал ей имя. Он выделил ее из переплетения кустов и веток, обратился к ней, глядя в глаза, и сказал: «Прощай».
«Я, Ирица, найду его!» – вдруг очнулась лесовица на четвертое утро. Поляна, должно быть, еще не забыла того, что на ней случилось. Лесовица не сомневалась, что сумеет отыскать его след.

Идти по следу Ирице пришлось почти неделю. Обычно она не покидала той части леса, где родилась, но не потому, что путешествие ее пугало. Просто ничто не привлекало ее в других краях.
След вывел ее в горы Орис‑Дорма. Там, в устье Эанвандайна, и находились знаменитые на западе каменоломни. В них добывали базальт. Несколько штолен вели в глубь горы. Пользуясь умением быть незаметной и прячась в зарослях, лесовица сумела подойти совсем близко. Она рассмотрела даже канаты, с помощью которых рабы и осужденные преступники, работавшие в каменоломнях, на катках выволакивали из самого сердца горы тяжелые черные глыбы.
Ирица растерялась. Как много людей! Гора с каменоломнями напоминала ей муравейник. Как же найти здесь того, кто звал ее по имени? Лесовица могла долгое время оставаться неподвижной. Словно оцепенев, целый день простояла она в зарослях, издали глядя на норы в горе и на людей, работавших на поверхности. Большинство из них были закованы в цепи. Ирица удивлялась: она видела, что им неудобно двигаться, зачем же с ними так сделали?
Работы в каменоломнях велись по сменам, круглые сутки. Ирица видела, как из штолен муравьиной цепочкой выходили люди. Их завели за высокий частокол, а в штольнях точно такой же цепочкой скрылись другие. Но того, который звал ее по имени, лесовица среди них разглядеть не могла.
Его не было! Она не просто не видела его – она его не чувствовала. Вернее, чувствовала: его нет.
Что же теперь? Опять вернуться в лес и жить, как прежде? Но теперь у лесовицы есть имя, и как прежде  уже не получится. Остается лишь день и ночь стоять в зарослях у дороги, ждать и надеяться… Если Ирица и отлучалась в лес, то ненадолго, чтобы наскоро съесть горсть ягод, а потом снова и снова возвращалась сюда, ждать.
Лесовица умела ждать, она всю жизнь прожила среди деревьев, которые никуда не спешат.

Две телеги, накрытые рогожами, въехали в лес. Опушка вокруг каменоломен была редкой: ее вырубали. Ирице не нравились открытые места, но ей не хотелось уходить далеко отсюда. Она быстро сунула в рот горсть земляники и забежала за куст. Телеги легко находили себе дорогу между деревьями, и лишь временами закованные в цепи люди расчищали для них путь через кустарник.
Ирица стояла и смотрела, не понимая, что происходит. Телеги – сами по себе с виду не страшные – вызывали у нее ощущение холода. Ей казалось, что там, под полотном, какая‑то жуткая пустота.
Ирице вспомнилось, как однажды нашла в овраге задранного волками лося. Над останками кружили черные мухи. Ирица стояла рядом и понимала, что зверя больше нет. Пустота. Холод. И там, на телегах, под рогожей, тоже было то, чего… больше нет.
У лесовицы часто забилось сердце, и ей захотелось убежать и спрятаться. Она бы это и сделала, как вдруг сперва ощутила, потом увидела глазами: он – тот, кто дал ей имя – был среди людей в цепях, прорубавших дорогу! Он ли? Она узнала его даже не по облику, облик сильно изменился. Так изменился, что она опять содрогнулась. Он похудел и оброс еще больше. Казалось, пока она его искала, с ним все время что‑то происходило… что‑то страшное, как в тот день, когда на лесной поляне он дрался с псами. Не один раз, а постоянно, каждый день. И теперь его взгляд был такой, как будто… Ирица опять могла только сравнить. Так бывает, когда зарядят дожди, когда холодно, когда серое небо, когда весь лес пронизывает печаль увядания. Но лес никогда не увядает навсегда, а тут… От такой печали ей хотелось самой забиться в дупло и уснуть, пока не наступят солнечные дни.
Между тем телеги остановились на поляне, где еще два дня назад другими людьми была сложена огромная куча хвороста и притащены целые стволы. Ирица все два дня недоумевала, зачем это нужно.
Люди, одетые в странную блестящую одежду, велели остальным, что были в колодках и в цепях, разгружать телеги. Они взялись неохотно, как будто тоже боялись. Тот, кто дал лесовице имя, оказался позади телег, а ближе всех к ней стоял другой: невысокого роста, совсем щуплый и черный. Волосы, глаза, брови – все было черным… В лесу Ирица видела подросших встрепанных воронят…
С обеих телег сдернули рогожи. На телегах вповалку лежали тела в лохмотьях, со стертыми кандалами запястьями и щиколотками. Ирица видела: других ран у них нет. Они умерли, но не потому, что их убили. Они умерли от чего‑то другого. Лица мертвецов потеряли человеческое выражение.
– Давай! Живо! Берись! – приказывали люди в доспехах.
Кандальники стали снимать трупы с телег и укладывать на хворост.
Вороненок тихо позвал:
– Берест…
И они вдвоем стащили с телеги мертвеца – черноволосый Вороненок и тот, кто дал лесовице имя лесной травы, а сам, оказывается, носил имя дерева.
«Не трогай!» – мысленно крикнула Ирица. – «Нельзя трогать!» Она знала, что живое не должно прикасаться к тому, чего уже как бы и нет, к бывшему живому. Тем более что эти «бывшие» погибли не от ран. В том неведомом, что их убило, лесовица ощущала смертельную заразу.
Ирица сама не могла понять, почему до сих пор не убежала из этого очень плохого для нее места навсегда. Наверное, потому что здесь он, Берест. Только что они с Вороненком теперь собираются делать с бывшими живыми?

– Да разве ее сожжешь, эту падаль? – один из надсмотрщиков обреченно кивнул в сторону чадящего, плохо разгоравшегося костра, на котором были сложены мертвые тела. – Мы все передо  хнем, пока придет приказ из столицы…
– Так и бунта дождемся, пока пришлют войска, – сумрачно добавил другой.
Ирица чувствовала: их очень тревожит то, о чем они говорят.
Больше никто не переговаривался. Все: и надсмотрщики, и рабы – стояли
вокруг страшного костра с безнадежными и отрешенными лицами. Только Берест еще шепнул, наклонившись к своему черноволосому товарищу:
– А ты еще говоришь, Хассем, «судьба»…
По его угрюмому виду было похоже – он не считает, что это подходящая судьба для людей – смерть от мора и сожжение в общем костре.
Ирице казалось, что сейчас она перестанет дышать, исчезнет и тоже станет «бывшей». Надо навсегда убежать из этого места и забыть, в какой оно стороне! Но ей представилось, что она вернется на родную поляну – а вокруг деревья, сухие или сожженные, и трава выжжена, и повсюду на земле лежат мертвые звери и птицы. Ощущение, что весь мир наполнен гибелью, преследовало ее. Костер разгорелся, и черный дым заволакивал поляну.
Сквозь клубы дыма Берест смотрел перед собой. За побег он был сурово наказан и с тех пор еще не оправился. Потому‑то он и попал в могильщики вместе со стариками или подростками, которые в обычное время работали в штольнях откатчиками или подсыпали песок под пилы рабочих на распиловке базальтовых целиков. На каменоломнях свирепствовал мор.
Хассем стоял, опустив голову. Он был раб, а его мать, родом из Этерана, из города Хивары, научила его покоряться судьбе. Берест, пленник, северянин, родился свободным. Сквозь дым он хмуро смотрел в лес, словно взгляд его различал все неведомые тропы, которые привели бы его домой, если бы не колодки на ногах.
Будто какой‑то толчок заставил его присмотреться внимательно к густому олешнику. Бересту почудилось, – оттуда тоже следит за ним чей‑то живой, прикованный к нему взгляд. Остерегаясь привлечь внимание надсмотрщиков, он задрожавшей рукой сжал плечо Хассема и указал глазами на олешник.
Лесовица успела встретиться с Берестом взглядом, но ненадолго. Зачем он показал на нее Вороненку? Ирица быстро скрылась.
Хассем увидел качающиеся под слабым ветром ветви ольхи.
– Чего там? Опять привиделось, что ли? – тихо спросил он Береста.
Хассем уже слыхал от него, что во время неудачного бегства с каменоломен Берест видел в чаще лесного духа. Они, северяне, верят в таких. А тут чадит костер, медленно горят трупы… Самая пора духам являться. Да толку‑то от этого духа, даже если он и вправду явился! Помочь‑то они никогда не помогают.
– Нету там ничего, – отмахнулся Хассем.
Черный удушливый дым стлался по поляне и путался в зарослях вокруг. Приглядевшись еще раз, Берест снова увидел в олешнике, за завесой дыма, едва различимую фигурку той, что носила в волосах белые цветки ирицы. Берест зажмурил глаза, открыл – ее опять не было.

Когда страшный костер догорел, люди взяли лопаты и засыпали все, что оставалось от сожженных тел. Поляна опустела, но Ирица еще пряталась в зарослях.
Ей казалось: раз она нашла Береста, все изменится. Но все осталось по‑прежнему. Каждое утро она пробиралась из рощи, где нашла себе временный приют, к каменоломням. Она смотрела, как люди выходят из штолен, как других ведут им на смену. Спустя несколько дней она увидела среди них Береста. Ирица мысленно окликнула его по имени. Тот обернулся в сторону леса. Люди прошли мимо. Ирица снова осталась одна.
С тех пор лесовица часто видела Береста издали, и он тоже иногда поворачивал голову к зарослям. Несколько раз ей показалось, будто он глянул на нее в упор. Но она так и не могла понять: видит ли он ее так же, как она видит его? Непонятная Ирице беда продолжала бушевать над каменоломнями. Лесовица чувствовала: словно туча ужаса нависла над этим местом. Казалось, все течет своим чередом. Между тем каждый день в лесу сжигали мертвецов, а в каменоломни вдруг явился издалека большой отряд людей в звенящей одежде.
Воинов прислали из Анвардена. Болезнь не щадила ни рабов, ни надсмотрщиков. Если бы король не послал подкрепления, то, боясь мора, рабы подняли бы бунт и разбежались. Надсмотрщики – и те не прочь были разбежаться, чтобы не передохнуть вместе с ними. Но подошли регулярные войска и стали лагерем вокруг каменоломен. У них был приказ: никого не выпускать. Лесовицу спугнули: королевские воины принялись вырубать лес на опушке, чтобы освободить место для своих походных шатров. Они сутками жгли костры, так как верили, что дым спасает от заразы.
Затянутый дымом, острог теперь походил на погребальный костер. Ирица, согнанная со своего места, кругами бродила вокруг оцепленных каменоломен.
Все было наполнено распадом, уничтожением и страхом смерти. У Ирицы не пропадало ощущение, что даже вернись она домой, в свой лес, и там не найдет уже ничего живого. Незнакомое ей ранее чувство ужаса стало постоянным. Но лесовица упрямо возвращалась к каменоломням. Однако больше увидеть Береста ей не удалось ни разу…

Однажды под вечер ее охватила особенная тревога. В лесу снова заливались лаем собаки. Ирица пряталась в дупле старого вяза. Лай был плохо слышен из ее убежища, он доносился издалека, от реки. Эти звуки вырвали ее из оцепенения. Лесовица выбралась из дупла и бросилась через заросли. Она никогда не теряла направления в лесу и побежала к реке коротким путем.
Не добежав совсем немного, Ирица задержалась у трухлявого пня. Возле пня валялись сбитые колодки, такие, какие она видела на ногах у рабов. Ирица готова была пробежать мимо: сама по себе эта вещь ее не интересовала и даже больше – вызывала отвращение и страх. Но какая‑то мысль, еще неясная, заставила ее остановиться. Несколько мгновений Ирица постояла над колодками, хотя лай собак не прекращался, и тревожное чувство заставляло ее спешить. Наконец она наклонилась и потрогала эту жуткую вещь рукой. На деревянных колодках лесовица заметила пятна крови. Лай собак раздавался ниже по течению реки. Он приближался.
У реки Ирица спряталась в прибрежных кустах ракиты. Река под красным закатным солнцем переливалась огнями. Лесовица увидела того, за кем гнались. Он не успел еще отплыть далеко от берега. Собаки бестолково носились в камышах. А люди в звенящей одежде держали в руках орудия, которые заканчивались чем‑то вроде изогнутых внутрь рогов.
– Уйдет!
– Уходит!
Воины пытались попасть в пловца из арбалетов.
– Ушел!
Ругаясь, они стали скликать собак. Пловца на середине широкой реки сильно сносило течением.
– Бежим к броду! – прозвучал приказ.
Брод был выше по реке, и воины поспешили туда.
Прячась в кустах, лесовица пробиралась следом за ними. Из зарослей Ирица наблюдала, как отряд начал переходить реку. Как только они переправились и затерялись в лесу на берегу, Ирица тоже ступила в воду…
Лесовица знала, кто этот беглец. От крови на брошенных возле пня колодках она ощутила знакомое, уже угасающее тепло. Это был человек, который дал ей имя. Теперь собаки искали его след на другом берегу. Свора побежит вдоль кромки воды вниз по течению. Ирица торопилась. «Берест, где ты?» – мысленно звала она. Ей нужно было найти его первой.
И собаки, и лесовица наткнулись на след почти в одно и то же время: Ирица – в зарослях, а собаки – у самой кромки воды. Свора метнулась в лес. Лесовица, прячась в листве, встала на их пути. Псы свернули, стали кружить, точно след неожиданно оборвался. Подоспевшие воины недоумевали, ругали собак, махали руками. Лесовица оставалась невидимой и не давала своре взять след снова.
Ирица заметила пятна крови на листьях и на траве. Беглец ранен. Запутав преследователей, она сама пошла по его следу, готовая еще раз преградить путь собакам, если им удастся почуять его запах. Лесовица сбивала со следа погоню.

Берест с трудом выбрался на берег. Он был ранен в плечо и в воде потерял много крови. Берест не обольщался: конец. Он слишком ослабел в каменоломнях, чтобы долго идти с такой раной. Его найдут, и во второй раз в живых не оставят.
Но лечь и умереть было слишком просто для Береста. Он шел, продираясь через кусты, хватаясь за стволы деревьев, чтобы устоять на ногах. Позади доносился лай своры. Потом смолк… Подгибались колени, и Берест сел, прислонившись спиной к дереву. «Сейчас подымусь», – думал он, тяжело дыша. Надо было перевязать рану. Берест хотел оторвать полосу от подола рубахи, но она вся была так изорвана, что в его руках остался только клочок. Берест бессильно уронил голову на грудь.
Ирица ясно различала пятна крови на траве. Внезапно она замерла: почти у ее ног, прислонившись к дереву, сидел тот, кто дал ей имя. Она видела, что он ранен, и на рукаве у него сквозь грязную рубаху все сильнее проступает пятно крови. Лесовица бесшумно подошла. Он не пошевелился. Ирица опустилась на колени и прикоснулась к его ране. Глаза ее замерцали, как мерцают зеленые светляки. Лесовице случалось исцелять больных зверей, которых она жалела…
Берест в полубеспамятстве почувствовал облегчение и почти сразу понял, что рядом кто‑то есть. Он быстро поднял голову. Лесовица встретилась глазами с его угрожающим взглядом…
Берест растерянно выдохнул:
– Что тебе надо? Кто ты?
«Я же Ирица!»
– Ирица? – его взгляд просветлел.
Она посмотрела ему в глаза и улыбнулась, хотя он был в опасности.
Берест стал подниматься. И одежда, и волосы его были мокрыми. Голос лесовицы звучал прямо у него в голове.
«Мне чудится», – думал Берест.
Когда маленькая стрелка вонзилась в плечо, Берест ее выдернул. В ране засел наконечник. Зажав ладонью рану, он пошел вперед, как слепой, нащупывая дорогу свободной рукой и стараясь больше не замечать наваждения – лесную пряху.
«Берест! Тебе нужно спрятаться. Пойдем, я тебя поведу». Лесовица забежала вперед и заступила ему дорогу. Взгляд Береста опять просветлел.
– Ты, диво лесное! – он сильно покачнулся. – Как тебя звать? Неужто вправду Ирица?
«Да! Ты же сам так меня назвал. Помнишь, на поляне, где тебя догнали собаки? Но теперь не догонят… Пойдем!»
Берест шел, опираясь на плечо Ирицы, и она напрягала силы, чтобы не дать ему упасть. Несколько раз он прислонялся к дереву. Лесовица, сосредоточенно мерцая глазами, касалась его раны и останавливала кровь. Но от ходьбы рана Береста открывалась опять, и темное пятно на рукаве рубашки становилось все больше. Лесовица твердо решила, что не даст ему больше идти. Она остановилась: «Сядь. Сядь на землю». Она видела, как Берест мотнул головой. Лесовица догадалась наконец, что ему не нравится, когда ее голос звучит у него в голове.
– Здесь… – неуверенно выговорила Ирица вслух. – Тебя… не найдут. Я спрячу…
Лесовица сама удивилась, услышав, что говорит словами. Точно так же – словом – дал ей имя Берест. У Ирицы забилось сердце: так необычно было то, что с ней происходило.
Берест выбился из сил. Они с Ирицей остановились в ельнике. Он лег навзничь на зеленый моховой пригорок. Заросшее худое лицо Береста совсем побелело.
– Все я испортил, – сказал он то ли ей, то ли себе. – У меня есть тайник в лесу, ближе к каменоломням. Это Хассем… позаботился… Я не сумел отыскать.
Берест затих. Хассем, почти подросток, работал не в штольнях, а по хозяйству. Когда каменоломни охватило моровое поветрие, вместе с другими, кто послабей, Хассем попал в могильщики. По дороге к поляне, где были страшное кострище и яма, Хассем спрятал для своего приятеля немного сбереженных ими обоими сухарей. Если бы Берест сумел их взять, он смог бы какой‑то срок продержаться в лесу, не выходя к людям. Близлежащие села жили за счет каменоломен, их жители выдавали беглых.
– Туда не иди, – проговорила Ирица.
Говорить словами оказалось не так трудно, как она думала.
– Тебе… нельзя. И мне… нельзя…
Она снова остановила кровь и, догадавшись, оторвала полосу от своего платья, стала завязывать рану. С наконечником стрелы лесовица ничего не могла поделать. Он так и засел в плече у Береста.
– Ляг. Кровь перестанет… Ночь, день…

– Откуда ты только взялась, Ирица? Как это я имя твое угадал?
«А ведь вправду… – мелькнуло у Береста. – Я слыхал, можно зачаровать лесовицу, если дать ей имя».
– Как зачаровать? Я не знаю… – Ирица непонимающе посмотрела на него.
Берест понял: она услышал его мысли. «Кто за тобой гонится?» – безмолвно спросила Ирица: она не нашла еще слов, чтобы сказать это по‑человечески. – «Зачем вы ломаете гору?»
– Камни из горы добывают, чтобы строить города. Где добывают – это штольня. Это тяжко: и клинья ломаются, и кайла, – приподнявшись и опираясь на здоровую руку, стал говорить Берест. – В горе темно, тесно, огонь чадит, а без огня нельзя: ничего не видать. Понятно, по доброй воле никто так работать не пойдет. Вот потому и ловят меня, что я невольник… Был. Теперь живым на каменоломни не вернусь. И так живым в плен дался, набрался стыда.
Ирица не понимала многих слов, но очень старалась запомнить и догадаться о смысле хотя бы некоторых.
– Невольник… Что значит «в плен дался»?
Тут Бересту пришло в голову, что лесовице неоткуда знать о людских делах. Он только вздохнул:
– Не ходи ты к людям. Что тебе объяснять, все равно не поймешь. Ты красавица, ты диво лесное. Тебя обидят, не ходи.
Ирица смотрела на него широко открытыми глазами.
– В плен – значит, на веревку посадят, на цепь, – сказал Берест и усмехнулся краешком губ. – Ну и как, много ты поняла, чудо лесное?
– Поняла, – неожиданно сказала Ирица. – А где ты жил? В лесу?
– В доме… – Берест слегка повел здоровым плечом. – Там… На полночь… За морем.
Ирица не совсем представляла себе море, но что такое «на полночь» поняла, и перевела взгляд к северу.

Там, за лесом и за морем, стоял город Даргород на реке Мутной. Берест, крестьянский сын, был старшим из трех братьев. Во время набега кочевников из степей он, среди прочих пеших ратников‑ополченцев, оставался в заслоне и, оглушенный, в беспамятстве попал в плен. А в неволе уже и «набрался стыда», пока вели на веревке и продали, как скотину, потом везли в трюме на корабле и продали еще раз – на каменоломни.
Берест добавил:
– В нашем роду не в обычае в плен сдаваться. Надо биться до смерти.
– До смерти, – повторила Ирица. – Чтобы тебя не было? – вдруг ужаснулась она.
– Что теперь о том говорить… – нехотя сказал Берест.
Он снова закрыл глаза, ослабев от потери крови.
…Малочисленный заслон дрался упорно и полег там, где стоял. Берест пришел в себя почти раздетый, в штанах и нижней рубашке. Дрожа от холода, посмотрел в бледное небо осени. Казалось, что оно течет, как река, а в нем с криком кружили вороны. Тут полнеба заслонила фигура кочевника в лисьей шапке. Повернув к Берсту хищное, смелое лицо, в одной руке он держал за волосы отрубленную голову даргородского ратника. Берест хотел вскочить на ноги при виде врага, а вышло, что только дернулся и, как ни спешил, успел только подняться на колени. Раздетое тело замерзло, не слушалось. Кочевник стоял спокойно. А Берест непонимающим взглядом глядел на колья, вбитые в ряд, на которых торчали отрубленные головы даргородцев, посмертно наказанных за сопротивление. Тем временем Береста подняли двое подбежавших кочевников, смеясь и крича что‑то на своем языке. Ему связали руки и отвели в обоз мимо распростертых на земле тел – тоже без верхней одежды, как Берест, только мертвых и по большей части уже обезглавленных.
Дрожа на студеном ветру, с тяжелой, точно с похмелья, головой, полуголый, он попробовал первого в жизни срама перед сильным врагом.

Мокрая рубашка Береста прилипла к телу, изношенная так, что тело кое‑где просвечивало сквозь нее. Ирица положила ладонь ему против сердца. Жизненная сила, которую получала она от деревьев, была теплой. Берест ощутил, как согревается от одной ее прижатой руки, и тихо спросил:
– Это ты меня?..
– Я. Я могу лечить. Могу, чтобы рана закрылась. Но с твоей у меня не выходит, – призналась Ирица.
– Там наконечник стрелы засел, – поморщился Берест. – Будь у меня нож, я бы вырезал… Ты бы взяла, нож накалила бы на огне и вырезала бы, а? Только у нас и огня‑то нет… Огнива ведь нету.
– Вырезать?! – Ирица представила это себе и вздрогнула.
– По‑другому никак, – покачал головой Берест. – Если не вырезать наконечник, мне совсем худо придется. Нет ножа, нет огня. Но к людям идти нельзя. Тут вокруг все деревни живут от каменоломен… Ну, как тебе сказать, чтобы ты поняла? Они туда дрова подвозят, ткут, шьют, кайла, молоты куют для рабов, продают хлеб, крупу, мясо. Оттого они за хозяев. Они беглого выдадут. Особенно теперь: знают же, что у нас мор. Вот и выдадут меня, а то и на месте убьют: побоятся, что болезнь через меня разнесется дальше.
– Мор – это что? Ты не болен, только ранен, – уверенно сказала Ирица.
Болезнь она бы почувствовала.
– А ты почем знаешь? – спросил Берест. – Ты же не лекарь. Или вы все, лесовицы, такие знахарки?
– Я вижу, когда кто‑то болен. Дерево, или зверь… – она посмотрела на Береста. – Ты – нет.

Ирица сидела на мху, и низкие еловые лапы касались ее лица – почти детского, встревоженного и удивленного, с широко раскрытыми зелеными глазами.
– А как же ты теперь будешь? – спросил Берест. – Выходит, я тебя с собой связал, потому что дал имя? Бедная ты… Надо нам развязаться, я беглый невольник, и ты со мной наживешь лиха.
– Лиха? Не знаю…
Ирица, еще не привыкшая говорить словами, умолкла. Берест снова услышал ее у себя в голове: «Я тебя очень долго искала. От своей поляны в лесу шла до самых каменоломен. Где ты был? Я каждый день приходила и ждала. Много дней…»
Берест взял лесовицу за руку:
– Лесное ты диво… – и прислонил ее ладонь к своей щеке. – Жила бы ты сейчас спокойно в своем дупле… Ведь вы в дуплах живете, да?
Ирица, когда ее ладонь коснулась его, на миг испуганно замерла. Потом она неуверенно провела рукой по его лицу: так она иногда гладила в лесу небольших зверей.
– А я слыхал, вы прямо в дерево можете спрятаться?
– Нет, не можем, – сказала Ирица. – Мы живые, а не как туман.
Она снова коснулась ладонью его щеки, чтобы он убедился, что она не бесплотный дух.
– Я как ты, такая же живая.
– Колдунья ты лесная… – шепотом сказал Берест. – Вот как оно бывает!

Лето было на исходе, дни стали короче. Берест сказал, что люди в деревнях рано ложатся спать. Надо успеть, пока они еще не закончили работу и не заперли ворота, двери и ставни.
Еще до начала сумерек Ирица спряталась за деревьями на границе леса. Дальше начиналось открытое пространство, выходить на которое лесовице было страшно, хотя любому человеку бы показалось, что околица деревни совсем рядом. Ирице нужно было лишь добежать до калитки дома на самом отшибе. За забором росли деревья, только не дикие, как в лесу, но за ними лесовице снова можно будет спрятаться. Там, среди деревьев, виднелась крыша человеческого дома. В домах, говорил Берест, есть разная утварь, и Ирица сможет раздобыть нож.
– Только не попадись, – остерегал Берест.
Он и сам не знал, что сделают люди, застав во дворе лесовицу.
За околицей было безлюдно. Ирица набралась храбрости и перебежала открытое место от края леса до заросшего кустами забора. Калитка была еще не заперта. Через миг лесовица оказалась в саду. Встав за яблоню, она снова почувствовала себя незаметной.
Ирица осмотрелась. Загремела цепь. Лохматый пес возле будки насторожился, поднялся, принюхался и опять лег. На крыльце босоногая молодая женщина раскладывала на рогоже лук, чтобы его сушить. Ирица впервые видела человеческую женщину: платье с длинным и широким подолом, темные волосы заплетенные в косы и перехваченные лентой. «Красивая лента», – подумала Ирица.
Над головой лесовицы ветви сгибались под тяжестью яблок. До сих пор Ирица знала только дички, она угощалась их кислыми плодами. Вдруг во дворе раздался топот, хлопанье кнута, мычанье и рев. Это шло домой с пастбища стадо.
Женщина бросила лук и пошла встречать корову. Черная с белым корова узнала свою калитку. Лаская и клича, женщина ввела ее во двор. Корова вошла, качая толстыми боками, с раздутым выменем, и женщина повела ее в хлев доить.
Ирица проводила корову взглядом. Она еще не видела домашней скотины. Теперь лесовице оставалось как можно быстрее, пока хозяйка не вернулась, забежать в человеческий дом и найти нож. Ирице было очень страшно и одновременно любопытно. Больше всего ее пугала мысль, что в доме есть еще кто‑нибудь из людей.
С опаской оглянувшись, Ирица взбежала на крыльцо и проскользнула в открытую дверь. В доме не оказалось никого. Только в привешенной к потолку люльке спал ребенок. Ирица с любопытством задержала на нем взгляд: детеныш людей…
Дом был перегорожен большой печью (Берест рассказал, что именно в печах бывают угли, хранящие огонь. «А вы огня‑то не боитесь? Лесовицы?» – спросил Берест. А она сказала: «Боимся…»). По углам висели связки лука, сушеных грибов и яблок, пучки трав, на полках по стенам стояли горшки и миски. На большом столе красовался разрезанный напополам каравай хлеба и то, ради чего Ирица пришла: нож.
Его она и схватила первым делом. Затем огляделась: здесь столько всего, может быть, взять что‑нибудь еще, кроме ножа?
Перед печью на веревке была развешана постиранная одежда: женский передник, еще какие‑то тряпки, несколько цветных лент, как были в волосах у хозяйки. Ирица сняла с веревки одну. Бересту, может быть, понравилось бы, если бы она украсила себя лентой, как женщины у людей.
Потом взгляд Ирицы снова упал на половину каравая… Это еда людей. Берест не может есть только ягоды или жить силой леса, как она, лесовица. Ирица взяла половину каравая, а вторую оставила хозяйке. Спеша, чтобы женщина не застала ее в доме, лесовица выскользнула за дверь.

Ирица спрятала Береста в густых зарослях у ручья. Когда она вернулась, было темно. В темноте мерцал огонек костра. Ирица испугалась. Когда она уходила, у Береста не было огня. Лесовица подкралась ближе.
Берест лежал у костра навзничь. Он не спал, только закрыл глаза и вслушивался в ночь. «Вот попадется Ирица в деревне из‑за меня, – думал он. – Зачем только я отпустил ее за ножом?» Но боль в плече и жар, который делался все сильнее, напоминали Бересту, что от этого ножа зависит его жизнь. «Я приворожил ее… – думал Берест о лесовице. – А она, как белка: в дупле живет, людей боится…»
Ирица нерешительно подошла к костру, стараясь обойти огонь как можно дальше. Она села на мох рядом с Берестом и, держа перед собой украденный в деревне нож, посмотрела на лезвие. Представив, как она будет накалять его на огне и что станет делать им потом, Ирица зажмурилась.
Берест не расслышал, как опустилась рядом с ним бесшумная лесовица. Она положила около себя хлеб, протянула руку и коснулась его лба. Берест вздрогнул, быстро привстал – и ее рука соскользнула.
– Это ты…
– Тебе стало хуже, – Ирица не спросила, просто сказала.
– К ночи всегда хуже, – отговорился Берест и вдруг добавил. – У тебя глаза светятся! Ты знаешь?
У лесовицы и вправду в темноте блестели глаза, как у совы или кошки.
– У нас у всех так, – Ирица видела, как глаза светятся у ее лесных сестер и братьев.
Берест только качнул головой: с непривычки это было ему жутковато.
– Я принесла нож и человеческую еду… Тебе плохо. Надо резать сейчас, да? – Ирица бросила взгляд на лежащую во мху половину каравая и чуть блестящее от костра лезвие ножа. – Где ты взял огонь?
– Хлеб? – спросил Берест.
Ирица кивнула.
– Я была в человеческом доме, – начала рассказывать она, но, заметив, что ему совсем плохо, замолчала.
От начинавшейся лихорадки Бересту не хотелось есть, но он понимал, что без еды не протянет.
– Хлеб – это хорошо. А огонь… – он показал лесовице камень, который отыскал в ручье. – Вот кремень. А вот и огниво, – Берест поднял руку: запястье охватывал железный браслет, на котором болтался обрывок цепи.
Ожидая возвращения Ирицы, он сделал трут, растеребив клочок от своей рубахи на нитки. Потом Берест долго высекал искру браслетом о кремень, и теперь на разбитом запястье виднелись потеки крови. Ирица потрогала цепь. Как можно добыть этим огонь, она все равно не понимала.
– Придется ждать утра, – сказал Берест. – Как вырежешь наконечник, когда такая темень?
Но он чувствовал, что рана воспаляется. А Берест должен был быть в сознании, чтобы говорить Ирице, что ей предстоит делать с ножом. Костерок был небольшой, тусклый. Пока Ирица ходила в деревню, Берест собрал окрест сухих веток, но у него не было сил много ходить.
– Я вижу. Мне не темно, – сказала Ирица, решительно сжав узкой ладонью деревянную рукоятку ножа.
– Храбрая ты какая, – одобрил Берест.
Он приподнялся и сел поудобнее, прислонившись к стволу дерева.
– Давай, снимай повязку.
Ирица начала осторожно снимать холстину. Повязка снова была в крови:
наконечник стрелы не давал ране закрыться.
– Ничего, еще не больно, смелей, – ободрял ее Берест. – Теперь грей лезвие на огне, чтобы оно покраснело.
Он знал, что говорил: раскаленный металл одновременно прижег бы рану и не дал хлынуть крови. Ирица, стараясь не поддаваться боязни, сунула широкое лезвие в пламя костра, держа нож в вытянутой, насколько было возможно, руке.
– А теперь режь смелее, как если бы не по живому, – велел Берест. – Не бойся, не крикну, стерплю. Железко, я чую, глубоко засело… Как достанешь его, подцепишь ножом. Так что, справишься?
– Да, – обещала лесовица.
– Ты хоть нож‑то до сих пор в руках держала? – Берест невольно покривил губы, поддаваясь слабости, но взял себя в руки. – Не беда, Ирица. Бывает хуже. Режь сейчас!