Крис Мари Грин
Восход ночи

Маме и папе, которые изо дня в день показывают мне дорогу к свету
Глава 1
Восход

В полночь на Лос-Анджелес опустился алый туман.
Он окутал город так плотно, что почти скрыл не только луну, но и ту историю, которая на рассвете превратится в очередную кровавую легенду «Фабрики звезд».
Туман окрасила алым неоновая вывеска бара — в грязном переулке светился традиционный силуэт бокала мартини и надпись «У Ленни». Лампы вспыхивали и гасли; казалось, здесь, на окраине Голливудского бульвара, устало бьется гигантское сердце.
Внезапно в одной из полицейских машин, перекрывших въезд в переулок, сработала рация. Взорвалась волной помех, потрещала, пискнула и затихла. Тем временем на тротуаре собиралась молчаливая толпа: люди тянули шеи, пытаясь разглядеть, что же происходит на узкой улочке. И хотя копы старались как могли, утаить несчастный случай не удалось.
Именно это слово мелькало в разговорах — «несчастный случай». По крайней мере сначала. Что в общем-то и неудивительно — при виде разбитого «Астон-Мартина» такой вывод напрашивался сам собой. Роскошная машина превратилась в бесформенный кусок металла, обернутый вокруг телеграфного столба, и походила на абстрактную скульптуру — из тех, что, вероятно, украшали особняк покойного где-нибудь в Малибу.
Но на этом «несчастный случай» заканчивался и начинался кошмар. Стоило полицейским переключить внимание на труп, их стройная версия тут же рассыпалась в прах.
Знаменитого героя боевиков обнаружили у входа в бар — накачанные руки раскинуты в стороны, кисти прошиты шрапнелью обломков, пригвоздивших его к двери. Голова безвольно свесилась набок, легендарная золотая грива слиплась от крови, во лбу засел зазубренный осколок стекла. Голубые глаза, принесшие владельцу не один миллион, были закрыты, стареющее, но еще вполне привлекательное лицо — в алых потеках. Он умер всего несколько секунд назад, захлебываясь в крови, не в силах произнести ни слова.
Жуткие аварии случались, конечно, и раньше. Людей выбрасывало из машин, обломки летели вслед, люди гибли.
Но в этом деле имелись обстоятельства, которые ставили в тупик даже бывалых копов. Например, рубашка погибшего была странным образом разорвана, обнажая грудь — ту самую грудь, что приводила в трепет миллионы поклонниц, — где впившиеся в кожу осколки стекла как будто образовали слово.
«Покайся».
Вскоре появились детективы: работяги с мизерной зарплатой, в вечно мятых костюмах — то ли от долгих часов на службе, то ли потому, что им было плевать на такие мелочи, как внешний вид. Один из полицейских — тот, что рыскал по периметру заграждения, — внимательно посмотрел на мертвого Джесси Шейна и коротко кивнул.
— Что ж, сам напросился, — пробормотал он под нос и растаял в темноте.
Ноги Шейна были так исполосованы обломками, что натекла целая лужа крови. Струйки ползли по земле, пробираясь к решетке ближайшего водостока. Полицейские равнодушно обходили эту кровь, вместе с жизнью вытекающую из тела кинозвезды — вниз сквозь решетку, в гулкую подземную тьму.
Кап. Кап-кап...
Они работали до тех пор, пока от усталости не потемнело в глазах. Но они, обычные копы из местного участка, не заметили, как прямо под решеткой чей-то рот жадно ловил каждую каплю остывшей жидкости.
Кап. Кап-кап...
Скрытое от глаз существо глотает, смежив веки, прогнав из сознания доносящийся сверху шум, вздрагивает от острого наслаждения, от мучительной жажды. Впивается когтями в ладони, снова запрокидывает голову. Капли падают на подбородок, стекают в рот. Тусклый луч отражается от стальных клыков в тот самый миг, когда существо глотает, упиваясь вкусом восхитительного воспоминания.
«Еще», — думает оно, когда кровь увлажняет горло.
Еще.
Нестерпимое желание пронзает существо, оно облизывает губы и вновь подставляет рот, постанывая от голода, от острого вожделения. Ждет, пока сорвется вниз следующая капля.
Еще.
Тем временем наверху полицейские безуспешно пытались раскрыть тайну гибели Джесси Шейна.
Человека, чья необъяснимая смерть, как это ни странно, продлит его жизнь на много лет.

Глава 2
Верхний мир

Одиннадцать лет спустя

Доун Мэдисон вернулась в Лос-Анджелес на пятый день после исчезновения отца.
Да-да. Фрэнк Мэдисон, сорока семи лет от роду, обаятельный великан с плечами полузащитника и кулаками, способными раскроить любой череп, когда того требовала его работа охранником, просто взял и исчез. И что же осталось? Лицо на выцветающем плакате «Разыскивается». Нет, на обороте молочных пакетов, где печатают объявления о пропавших без вести. Хотя тогда уж скорее на пузырьке слабительного, ну или что там принимают старики. Потому что в заветной стране грез после тридцати дорога одна — в дом престарелых. Печально, но факт.
Не то чтобы Доун особенно за него волновалась. Пока еще нет. Старик имел привычку уходить временами в подполье: оседлывал свой «Харлей» и отправлялся на калифорнийское побережье, останавливаясь у каждой придорожной пивной — расслабиться в блистательном обществе местных выпивох. Или же уезжал в загадочные рыболовные экспедиции куда-нибудь к мексиканской границе, и спустя неделю выныривал с уловом свежих небылиц о русалках и прочих чудесах. Хотя после употребления текилы в количествах, способных обезвредить целый полк, привидеться может и не такое.
Впрочем, на этот раз Доун сообщили о пропаже по телефону, и раз уж кто-то решил, что очередной фокус мистера Гудини стоит звонка, придется, черт побери, разбираться. Желательно побыстрее. Куда именно он рванул в этом месяце — дело десятое.
На утонувший в смоге город опускались сумерки, когда Доун наконец подъехала к последнему месту работы отца — какому-то детективному агентству. Заглушила мотор потрепанной «Короллы» и несколько минут сидела не двигаясь. Вылезать не хотелось.
А что, если ей сообщат что-нибудь ужасное? А вдруг?..
Откуда-то всплыли смутные воспоминания о матери, нашептывая мысли о смерти, о том, что ничто не вечно, и не важно, сколько одиноких ночей пролежишь без сна, воображая, будто в силах хоть что-то исправить. Увы...
Доун прогнала печальные думы, которые преследовали ее уже не первый год. Матери она не помнила совсем — лишь прекрасные образы и болезненные сравнения. Почему же пустота ощущается так остро, словно несчастье случилось всего секунду назад?
Встряхнувшись, Доун вышла и захлопнула дверцу машины. Эва Клермонт тут ни при чем. Ничего с Фрэнком не станется. И незачем психовать. Скорее всего, она отправится домой полночным рейсом, ругая Фрэнка последними словами, а тот наверняка уже придумает себе новую эскападу.
«Так что кончай дергаться из-за пустяков», — подумала она, шагая к детективному агентству — зданию в испанском колониальном стиле с сомнительного вида вывеской у крыльца: «Лимпет и партнеры». Все здесь говорило о былом великолепии: кованые решетки на больших полукруглых окнах с портьерами, крыша из красной черепицы, согретая ласковым взглядом неба, куски бежевой штукатурки, кое-где еще сохранившиеся на облезлом фасаде. Общее впечатление кукольного домика нарушала одна-единственная деталь — черный готический крест над входом.
Шикарно. Просто средневековье какое-то. Добро пожаловать в Лос-Анджелес.
Доун поднялась на крыльцо, и в глаза ей ударил ослепительный свет. А это еще что? В тюрьму я, что ли, попала?
Она позвонила, помахала рукой перед носом в надежде избавиться от липкой июльской жары. Посмотрела на свой допотопный хронометр и раздраженно вздохнула: часы показывали полвосьмого. И мистер Лимпет, и его партнеры наверняка уже разошлись по домам.
Из-за двери доносилось затихающее эхо звонка. В сердцах Доун вжала кнопку до упора. После вчерашнего разговора с Кико Дэниэлсом она сразу же рванула в аэропорт, наплевав, между прочим, на работу в Виргинии. И что, все равно опоздала?..
Господи, да расслабься же наконец. Представь, что тебя видит народ со съемочной площадки, ведь позора не оберешься. Вспомни — в киношных кругах тебя называют не иначе как «мисс Стальные Нервы».
Потеряв остатки терпения, Доун вытащила из кармана мобильник. В тот же миг массивная дверь распахнулась. Девушка замерла, всмотрелась в темный проем, но увидела лишь пустоту. За дверью никого не было.
— Есть кто живой? — спросила Доун, но в ответ услышала только отзвук собственного голоса.
Она застыла на месте, не зная, что предпринять. Войти? Или послушаться проснувшегося в кои-то веки голоса разума и отойти от греха подальше?
Вдруг откуда-то снизу послышался громкий вздох. Доун вздрогнула, опустила глаза и увидела карлика, который стоял, подбоченясь, и смотрел на нее с таким раздражением, что ей тут же захотелось извиниться неизвестно за что.
У незнакомца были светлые волосы, круглые голубые глаза с длинными ресницами, губки бантиком и ямочка на подбородке. «Очень даже ничего», — решила Доун.
— Чего тебе? — проворчал он знакомым царапающим голосом.
Кико, тот тип, что звонил ей вчера? Нерешительность гостьи ему не понравилась.
— Ну что уставилась? Что я тебе, букашка под стеклом?
— Нет, — прошептала она, пораженная грубостью незнакомца. Ничего себе. А она-то думала, что давно разучилась удивляться, недаром снялась в четырех фильмах и трех телешоу, в которых участвовали и карлики, и великаны, и прочие экзотические персонажи — например, женщина, умеющая натягивать на голову собственную губу. Да и можно ли удивить человека, который целыми днями врезается в стены, выпадает из окон и сражается со злодеями и монстрами, раздавая направо и налево пинки с разворота?
— Ну и?.. — спросил лилипут.
Она сдерживалась, стараясь не скатиться к своей фирменной манере уверенной в себе личности. К стервозности, то есть. Фрэнк частенько повторял, что к людям следует относиться «по-человечески», если, конечно, эти люди не напрашиваются на хороший пинок. (Правда, ему пришлось повторять это долгие годы, прежде чем дочь усвоила наконец значение этого слова.) Поэтому теперь, хотя хамство незнакомца ее и разозлило, Доун решила, что эта ситуация как раз из тех, где надо бы поступить «по-человечески». Она протянула руку и слегка наклонилась, чтобы человечку не пришлось для рукопожатия вставать на цыпочки.
— Я Доун Мэдисон, дочь Фрэнка.
Он посмотрел на нее так, будто Доун протягивала ему дохлого скунса. А потом повернулся спиной, и ее рука повисла в воздухе, как спущенный флаг.
— Наконец-то, — буркнул он через плечо, удаляясь. — Думали, не дождемся.
Ну и ну. Теплый прием, ничего не скажешь.
Может, она заслужила его недовольство? Провинилась в чем-нибудь, помимо того, конечно, что принеслась сюда на всех парах? Или, хуже того, Фрэнк что-то натворил?
Доун шагнула за порог. Стоило закрыть за собой дверь, как девушку окружил полумрак: темный холл освещали только лучи предзакатного солнца, едва пробивавшиеся сквозь толстые занавески. В воздухе чувствовался какой-то слабый запах — такой бывает в старых домах, в стенах, которым есть что рассказать. Смесь затхлости, увядших роз, старого дерева и лимонной мастики, не теряющей надежды замаскировать прошлое своим тусклым блеском.
Как только глаза привыкли к темноте, Доун обнаружила, что стоит под огромной кованой люстрой — как и положено, с оплывшими свечами. Справа тускло вырисовывался изгиб впечатляющей лестницы.
— Я как раз предохранители проверить собрался, — сообщил мистер Обаяние. — Что-то вылетело у нас внизу.
Доун собиралась спросить его, слышал ли он звонок, но он ее опередил.
— Угу, — ответил человечек на незаданный вопрос, — Вот я и подумал, посмотрю уж заодно.
Нахмурившись, Доун решила поинтересоваться, откуда ему известно, что именно она собиралась сказать.
— Не твое дело. — И, громко топая, он пошел дальше. Этот малявка опять демонстрирует ей спину. «Странный тип, — подумала она. — Наверное, из тех, кому что-то привиделось раз или два, и теперь он зарабатывает себе на жизнь, приставая к туристам на Венис-Бич». Впрочем, Доун эти доморощенные фокусы не впечатляли — в Лос-Анджелесе она насмотрелась всякого, недаром она тут выросла. Этот город — как ваза, в которой каких только фруктов не встретишь.
Следуя за карликом через темное помещение, она вела рукой по стенам, шероховатым от бесчисленных слоев краски, наложенных один на другой, год за годом. Провожатый внезапно остановился, и Доун врезалась ему в спину.
— А как тут у вас с фонариками? — спросила она.
— Брось. Я это место знаю как свои пять пальцев. 
Вз-з-зум — отворилась металлическая дверь. Щелк-щелк-щелк — простучало стаккато выключателей.
Вспышка белого света залила комнату — ага, вот и люстра. Доун с любопытством огляделась: голые кремовые стены, старинный паркет, огромный закопченный камин с отделкой из гранита. Над каминной полкой висела картина в охряных тонах: женщину с роскошными формами обвивал алый плащ — казалось, обнаженное тело объято языками огня. В прищуре ее янтарных глаз таилось лукавство и как будто призыв.
Доун рассеянно провела пальцами по влажному от уличной жары горлу.
В этом доме все было слишком. Лос-Анджелес в миниатюре. Замок Франкенштейна, декорированный с отчаянным желанием пустить пыль в глаза.
— Да будет свет, — объявил ее провожатый.
— Слава богу, не такой, как на улице.
— А. — Человечек снова пристально разглядывал гостью — Ну да, ультрафиолетовые лучи.
Лучи? Ультрафиолетовые?
Вяло потирая шею, Доун представила себя со стороны: серая мышка, которой никогда не сравниться с женщиной на картине. Высокая брюнетка в черной майке и черных джинсах; длинные волосы небрежно собраны на затылке. На ногах — байкерские сапоги. Загорелая кожа, светло-карие глаза, тонкий белый шрам над бровью. Слабость к кожаным браслетам, за исключением единственной серебряной полоски, опоясывающей бицепс как свернувшаяся змейка. Последнее украшение — сережки в ушах, в правом их сразу две. Побрякушка-довесок, гордость владелицы, сделана в виде луны, с которой серебряным дождем ниспадают тонкие цепочки с рубиновыми бусинками.
Вот, пожалуй, и все. Портрет девушки по имени Доун Мэдисон, двадцати четырех лет, в отличной физической форме, унаследовавшей от отца резкие черты лица, а от умопомрачительно знаменитой красавицы-матери... Ну, в общем-то ничего — так, родословную.
— Значит, вы Кико? — спросила она и в свою очередь придирчиво оглядела его с ног до головы. Просто так, из вредности.
Он тут же нахохлился.
— Что? Не нравлюсь? Ну да я привык. Везде одно и то же — и с женщинами, и на пробах, и в обществе в целом.
Правильно, Доун, именно так и заводят друзей.
Она начала объяснять ему, что его рост ее не смущает.
— Я...
Он вздохнул.
— Посмотри на мой лоб. Видишь, написано — «телепат».
— А, ну... — «Черт, неловко получилось».
Он пожал плечами, встал на цыпочки и потянулся к электрощиту.
— К счастью, я еще и актер. Что делает меня человеком почти обычным.
— Да уж. А босс у вас, должно быть, очень вменяемый, раз отпускает на пробы в рабочее время, — сказала она в надежде вернуть разговор к работе. К Фрэнку. — А как вы выкручиваетесь, когда снимаете день? А если съемки выездные?
Кико нахмурился, как будто спрашивал себя, почему она ни черта не знает об отцовской работе.
— Обычно боссу мы нужны ночью. Видишь ли, наша работа не терпит солнечного света.
Особое расписание. Ночные дежурства. Так, может, «Лимпет и партнеры» — из тех сомнительных контор, которые занимаются делами вроде слежки за благоверными, взявшими моду сидеть на работе по ночам?
«Ну вот ты и докатился, Фрэнк, — подумала Доун. — Это тебе досталась роль злодея? Это ты врываешься в номера мотелей ради пары неаппетитных снимков?»
— А вот об этом лучше спроси у босса, — заявил Кико.
— Может, хватит уже?
— Что хватит?
— Отвечать на вопросы, которых я не задавала.
— А-а-а-а... — Кико криво усмехнулся. — А, может, у тебя на лбу написано, о чем ты думаешь?
— Раз так, вы давно бы уже разглядели: единственное мое желание — выяснить, что происходит.
Довольное выражение тут же сползло с его лица.
— Да, конечно. — Он удрученно покивал, избегая смотреть в ее сторону. — Нам всем хотелось бы знать.
Доун застыла, оглушенная. Помолчала секунду, переваривая тот факт, что агентству было известно не больше, чем ей — то есть ничего. К горлу подступил комок.
«Сейчас не время разнюниваться, — одернула себя Доун. — Еще успею — потом, когда некому будет пожалеть».
— Мы думали, ты нам что-нибудь расскажешь. О том, где он может находиться, — добавил Кико. — Отчасти поэтому я тебе и позвонил.
Поинтересоваться об остальных причинах его звонка Доун была не в состоянии — таким ударом стало для нее это ужасное открытие. Раз даже им неизвестно, где Фрэнк, то кому же?..
— А вы не пытались как-нибудь... э-э-э... телепатически выяснить — хоть что-то?
— Про твоего отца я знаю не больше, чем ты. Я пробовал держать в руках его одежду, его вещи в надежде почувствовать с ним связь, но... Ничего нового.
— И это все? То есть вам совсем ничего не известно?
— Ну... Кое-что мы знаем. Вплоть до исчезновения Фрэнк занимался одним нашим делом.
— Каким?
Карлик переминался с ноги на ногу, и она заметила, что его армейские ботинки великоваты для его росточка.
— Я жду ответа.
— Босс тебе все расскажет.
— Мне осточертели отсылки к мистеру Лимпету. Я спросила вас.
— Для нас он не мистер Лимпет, — тихо произнес Кико. 
«Господи боже мой...»
Доун поняла, что скандалами она ничего не добьется, и решила сбавить обороты. Ей почти удалось успокоиться, как вдруг за спиной что-то скрипнуло и вздохнуло.
Мгновенно напрягшись, она стремительно развернулась и выставила кулаки, готовая защищаться. Уличный боец, мастер крав-мага. Инстинкт в чистом виде.
Оказалось, всего лишь звук открываемой двери. Из-за массивной створки выглянула миниатюрная женщина в переднике. Доун перевела дух и опустила руки.
Нежданная гостья была восхитительна, настоящая разбивательница сердец: смуглая кожа, огромные карие глаза, короткая стрижка, как у звезды немого кино Луизы Брукс. Черты лица резкие и, пожалуй, широковатые, но при этом поразительно женственные.
Сквозь приоткрытую дверь в комнату проник механический звук — «з-з-зум» — похожий на гудение проводов.
— Кико? Отправь девушку наверх, а сам спускайся, — скомандовала латина с сильным акцентом. Слова рвались из нее с напряженной скоростью, как у человека, страдающего нарушением внимания.
— Хорошие новости?
Минуту назад карлик грустил о Фрэнке. А потом появляется эта женщина с каким-то сообщением, и вот он уже чуть ли не прыгает от радости. Просто шизик какой-то.
— Отличные. — Незнакомка окинула Доун придирчивым взглядом. — Дочь Фрэнка?
Кико кивнул, бросился к двери и потянулся к бронзовой ручке.
— Брейзи, это Доун. Доун, это Брейзи. — В его исполнении имя незнакомки прозвучало как «бри-и-изи», и сразу повеяло ветерком, гуляющим по летнему лугу. Да уж, ироничнее не бывает.
Доун помахала ей рукой, но Брейзи проигнорировала приветствие и, повернувшись к Кико, жестом скомандовала: быстрее.
— Давай закругляйся, и потом сразу ко мне, — сказала женщина и исчезла.
Ее кроссовки прошлепали по каменному полу, удаляясь куда-то вниз, как будто она спускалась по лестнице в подземелье. По правде говоря, Доун не удивилась бы, обнаружив там парочку прикованных к стене скелетов. В этом дурдоме все может быть.
— Расследуем одно дело, — пояснил Кико.
— Дело исчезновения моего отца, может быть?
— Возможно.
И что это значит?
Карлик посмотрел на наручные часы, перевел взгляд в сторону темного холла, в котором исчезли даже светлые контуры окон, и наконец принял решение.
— Иди в кабинет к боссу. Вверх по лестнице, потом налево, дверь в глубине зала. Можешь не стучать, примерно в это время он тебя и ждет. Я поднимусь, как только смогу.
Доун не стала спрашивать, откуда этому «боссу» известно, когда она должна появиться. Заглянул в какой-нибудь магический кристалл, вот и вся недолга.
Описав крутой вираж вокруг приоткрытой двери, Кико исчез. Дубовая панель гулко захлопнулась, увесисто щелкнул массивный замок.
Доун посмотрела на лестницу, ведущую в неизвестность второго этажа. Подняла глаза вверх, туда, где терялись в бесконечности чугунные перила. Приглядевшись, она обнаружила на них фигурки горгулий в полете. Их крылья были распростерты, как объятия.
Поежившись, она начала подниматься, но на полпути вдруг почувствовала неприятный холодок между лопатками. Ощущение, как круги на воде, постепенно растекалось по всему телу. Доун перегнулась через перила, посмотрела вниз и наткнулась на пристальный взгляд женщины в огненном плаще.
Стоп. Кажется, раньше она смотрела прямо перед собой?..
Хм. Вообще-то, да.
Целый день в самолете, треволнения из-за Фрэнка, и вот. Нервы ни к черту.
Доун сосредоточила все свои мысли на предстоящей встрече с «боссом», избегнув таким образом повторения эпизодов в духе «Сумеречной зоны», и благополучно добралась до двери, которую описал ей Кико. Дверь оказалась чудовищных размеров — от пола до высокого потолка, олицетворение мрачной роскоши — и распахнулась на удивление бесшумно.
Однако удивление длилось недолго: в кабинете, как и следовало ожидать, Доун встретили тишина и темнота. Здесь чувствовался какой-то иной запах, незнакомый, но не то чтобы неприятный. Смесь старины и современности, как не вполне смешавшиеся краски разных цветов. Как...
Она попыталась понять, что это за запах, но не смогла.
Потом она услышала голос.
— Сейчас включу свет, — произнес он.
В следующую секунду комнату залил поток ослепительно-желтого света, так что Доун пришлось зажмуриться. Едва она перевела дух, как на нее налетел порыв холодного воздуха. Нет, сквозь нее.
Застигнутая врасплох, Доун резко отпрыгнула назад и с размаху врезалась в стену.
Что за?..
Хватая воздух ртом, девушка вскочила и встала в боксерскую стойку: пригнулась и выставила перед собой руку, словно готовилась отбить настоящий, физический удар. Задыхаясь, Доун с бьющимся сердцем ждала нового нападения.
Врасплох меня застал, поганец? Попробуй-ка еще разок.
Неожиданно в грудь закрался парализующий холод и клубами начал выворачиваться наизнанку, превращаясь в теплую волну. Он разросся и скользнул вниз, обжигая, обволакивая трепещущее нутро.
Голова закружилась. Доун привалилась к стене и начала медленно оседать. Падая, она скользнула взглядом по комнате, высматривая виновника происходящего.
Кроме нее, в кабинете никого не было.

Глава 3
Голос

Что за чертовщина?
Как только Доун поняла, что приветственный ритуал — или что там это было — завершен, она попыталась подняться. Кровь с трудом пробивалась по венам, разгоняя вязкий страх. В животе все еще трепыхалось тепло, струйками ползло ниже. Возбуждало.
О господи...
Силясь восстановить дыхание, Доун почувствовала легкую пульсацию между ног — словно дразнящее прикосновение невидимых пальцев, которые ласкали ее, вызывая волну жаркого страха.
Она прислонилась к косяку двери и отдалась приятному ощущению. Интересно, что это было? Похоже...
Доун сжала губы, подавляя тихий стон, откинула голову назад и провела рукой по животу. Разбуженные мускулы напряглись и затрепетали.
Приятно.
Пульс понемногу успокаивался, превращаясь в размеренный стук в висках. Доун наслаждалась ласковым теплом, пока оно не схлынуло. А потом наступила ленивая истома. Двигаться не хотелось.
«Почти как хороший секс», — подумала она, жалея, что все уже закончилось. Быстрый и ни к чему не обязывающий. Как раз такой, к какому она привыкла.
Не доверяя ногам, Доун уперлась в притолоку и настороженно разглядывала кабинет — плотно заставленные книгами полки, портреты на стенах, с которых, томно прищурившись, смотрели знойные красотки с гладкими оголенными спинами. Только на одной картине женщин не наблюдалось — на одиноком выжженном пейзаже в красно-оранжевых тонах. Окна закрывали тяжелые бордовые портьеры с золотой бахромой, рядом с которыми огромная плазменная панель над пламенеющим пейзажем казалась случайно очутившейся здесь уличной рекламой. За массивным письменным столом застыло в ожидании пустое кожаное кресло. Поверхность стола сверкала девственной чистотой, как будто «босс» уже завершил все свои расследования, и теперь поджидал, пока появится новое дело. Ну что же, вот оно и появилось.
— Есть тут кто-нибудь? — тихо спросила Доун. Подумалось: а вдруг она вслед за Фрэнком угодила в ловушку какого-нибудь безумца?
Тишина.
Возбуждение улеглось, превратилось в тягучее желание, слабую дрожь в низу живота.
Любопытство боролось в ней с осторожностью. Доун отбросила упавшую на лицо влажную прядь. Господи, а руки-то дрожат.
Так. Может, она просто заснула в самолете и видит сон? Или от нервного истощения у нее начались галлюцинации?
Через некоторое время Доун сумела выпрямиться и сделать пару шагов, тут же вспомнив о тупой тяжести в обманутом теле. Ноги показались ей парой плывущих медуз. Дыхание по-прежнему давалось с трудом.
И вдруг Доун почувствовала новый порыв ветра. Она напряглась, но тут же расслабилась — на этот раз порыв был слабее, мягче. И никаких вибраций ниже пояса.
Она глянула влево и увидела решетку включенного на полную мощность кондиционера.
Доун вспыхнула от острого стыда. Нападение бытовой техники? Неужели все дело в этом чертовом кондиционере? Да ну, не может быть.
Наконец хозяин кабинета снова подал голос:
— Присаживайся.
Звук шел из колонок телевизора, наполняя собой все пространство кабинета, но при этом казалось, что владелец голоса — низкого, глубокого — говорит шепотом, причем с каким-то легким акцентом. Француз? Испанец?
«При таком качестве звуковой системы он вполне мог находиться здесь, в комнате», — подумала Доун и провела ладонью по предплечью, отгоняя невольные мурашки. Кожа горела, как будто голос каким-то необъяснимым образом ее касался.
От такой идиотской мысли из горла вырвался нервный смешок.
«Ага, я нимфоманка... — Доун задумалась. — Нет, это уже просто ни в какие ворота...»
— Я лучше постою, вдруг меня еще какая ерунда поджидает. Где вы, черт побери?
— Доун.
Оттого, как голос произнес ее имя — тягуче, как будто пробовал каждую букву на вкус — внутри у нее все перевернулось. Не задумываясь, она шагнула вперед.
— А теперь присядь, не стесняйся.
И она покорно, как заводная кукла, пошла вглубь кабинета. Странно.
Нуда ладно... Раз уж они все равно собрались побеседовать, можно и сесть. Доун присмотрела симпатичную бархатную кушетку и шлепнулась на нее. Закинула ногу на ногу и устроилась поудобнее, не обращая внимания на то, что нервы все еще слабо вибрировали после испытанного удовольствия. Думать об этом не хотелось, но и забыть не получалось.
— Итак. — Она широким жестом обвела кабинет и остановилась на колонках. — Спасибо за представление. «Ангелы Чарли», да и только.
Хозяин кабинета проигнорировал насмешку.
—- Рад, что мы наконец познакомились.
Явно иностранец. Ну и загадка этот его акцент.
— Хотелось бы ответить, что взаимно, но... — Она развела руками. — Сами знаете. Отец куда-то пропал. Вокруг творится не пойми что. Ну и так далее.
— Злишься. — Пауза. — Тебя можно понять.
— А я по жизни злая. — Ей надоел обмен любезностями. — Почему бы нам не перейти прямо к делу. Давайте, просвещайте меня.
— Сначала еще несколько вопросов. 
«Стоп. Кто тут должен задавать во...»
— Когда ты последний раз разговаривала с Фрэнком? 
Смутившись, она поспешно отвернулась от телевизора.
Значит, сначала поговорим об отце. Вот и прекрасно.
— Месяц назад.
Наступившее молчание было красноречивее слов.
— У нас... — Она нервно погладила кушетку. — Отношения у нас были не очень.
На этот раз держать язык за зубами решила Доун. В воздухе повисла напряженная тишина, которая давила, заставляла ее оправдываться, объяснять, почему так сложилось в ее семье.
Прошла секунда, две... Голос не отзывался. Доун сидела, как на иголках.
— Не смейте меня осуждать, черт побери, — произнесла она наконец. — Он работал на вас. Тоже мне сыщики, целых четыре дня не могли сообразить, что он пропал.
—- Прежде чем тебя беспокоить, мы хотели убедиться, что он действительно пропал. К моему великому сожалению, у Фрэнка была привычка исчезать во время заданий. Ему нравилось работать в одиночку, но мы никогда не теряли с ним связь надолго. А потом нам пришлось разыскивать тебя по всей... — Он многозначительно помолчал. — ...Виргинии?
Фрэнк вел расследования? Ерунда какая-то. Он же сам признавался, что не умеет работать мозгами.
— Одинокой девушке выбирать не приходится. Надо же на что-то жить, — сказала она, пытаясь увести разговор в безопасное русло. Подальше от Виргинии.
— Ты не слишком откровенна.
— Вы тоже, мистер. Откровенность за откровенность.
— Доун.
Веки вдруг стали как чугунные.
«Разница во времени, — подумала она. — Вот меня и клонит в сон».
— Мы думали, что найдем тебя где-нибудь на съемках, — продолжил Голос. — А ты сделала ход конем и отправилась в Арлингтон, ремонтировать какой-то полуразвалившийся дом.
Теперь его шепот пронизывал ее, как раньше — воздух. Зарождающееся тепло устремилось в те же опасные края. Она занервничала и почувствовала себя одной из изображенных на картинах женщин, похожих на кошек, которые потягиваются после долгого сна на солнцепеке.
Перед глазами поплыло. Доун почувствовала, что съезжает к краю кушетки. Нога соскользнула с коленки и выпрямилась, бедра слегка раздвинулись.
М-м-м. Как хорошо, тепло...
Ей показалось, что раздался тихий смех. Не отдавая отчета своим действиям, она потянулась рукой к бедру, погладила грубую ткань джинсов, приблизилась к шву в паху, где опять разливалось горячее возбуждение.
— Доун?
Она вздрогнула.
— Виргиния... — Язык заплетался, хотя голова оставалась кристально ясной. — Подружка предложила мне немножко заработать.
А также спрятаться на время, переждать, пока забудется одна недавняя глупость.
— «Подружка»? — спросил он. — Не знал, что у тебя много друзей. Тем более женского пола.
Желание запустить руку в джинсы стало непереносимым, но она удержалась и заставила ладони опуститься на кушетку. Нестерпимая мука между ног жгла, молила об удовлетворении.
— Что происходит? — спросила Доун. Губы не слушались, и вопрос получился не требовательным, а каким-то вялым.
— Ты крепкий орешек. Я приятно удивлен. — Голос «босса» звучал невозмутимо, как будто сексуально озабоченные девицы осаждали его офис каждый божий день. — Позволь мне пояснить свой вопрос. «Подружка» — жена плотника, который работал на съемках твоего последнего фильма, не так ли? Преподаватель социологии и истории феминизма, она пожалела тебя после эпизода с Даррином Райдером.
Ответ слетел с губ по собственной воле, легко и естественно, хотя Доун и уговаривала себя молчать.
— Она первой поздравила меня, когда я с треском вылетела с работы. Многие порадовались, узнав, что я навела блеск на фамильные ценности семейства Райдеров.
— Что ж, запомним: не стоит приставать к тебе без твоего согласия.
В глазах колыхался серый туман, на шее ощущалось мужское прикосновение.
М-м-м. Смутно сознавая, что что-то не так, Доун улыбнулась, принимая бесплотную ласку, и, окончательно расслабившись, произнесла:
— Похоже, моя ситуация кажется вам забавной. 
— Ну, не так все уж и плохо.
Может, в его табели о рангах изгои стоят на самом верху?
— На самом деле — хуже не бывает. — Разговор отнимал слишком много сил, да и участвовала она в нем уж слишком активно. — Даррин Райдер — захудалый актеришка, вообразивший себя хозяином жизни... а заодно и съемочной группы. Затащил меня в раздевалку в Вашингтоне. Вечно пытался облапить в перерывах между дублями. Он, может, и вкус сезона в Голливуде... но меня что-то не тянуло его отведать.
— А это Райдера не устраивало.
И опять ответ прозвучал помимо воли:
— Технический персонал частенько как морковка под носом у актеров. Да уж... наша роль — оттенять их блеск. Неблагодарное занятие. У Райдера появился пунктик какой-то — ну правильно, дочка самой Эвы Клермонт. Я уже привыкла, поэтому не обращала внимания на его заигрывания. И тем, надо полагать, раззадорила его еще больше. Потом он начал приставать, ну я и приласкала его как умею. Ногой по яйцам.
— Весомый аргумент.
— Ага. Вот только Райдер... и режиссер... и продюсер... и агент его... и импресарио... все почему-то встали на уши.
«Ух ты!» — подумала она, слушая собственный голос, который доносился словно откуда-то издалека. Как беззаботно она это рассказывает, будто ее любимая карьера ни капельки не пострадала. Впрочем, люди в кино отходчивые. Если удастся убедить кого-нибудь закрыть глаза на ее теперешнюю репутацию «взбалмошной девицы», то есть шанс вернуться к работе каскадершей — к единственному стоящему занятию, которое дает ей повод гордиться собой. В конце концов ее привлекают не мизерные деньги и не нулевые шансы прославиться. То, что давала ей работа, стоило любых синяков и царапин.
Доун попыталась встряхнуться.
— У меня тоже есть к вам вопросы. — Она с усилием подняла указательный палец и ткнула им в телевизор. — Например, как вы собираетесь приставать ко мне, не имея тела?
Голос расхохотался. Звук тут же отозвался в ней новой волной возбуждения. Она погладила мягкий бархат кушетки, воображая, что под рукой у нее не обивка, а нечто куда более интересное.
— Нечего ответить? — спросила она, довольная, что сумела перехватить инициативу.
— Пожалуй, что нечего, — произнес он совсем тихо. — Ты ведь известная сердцеедка, а я, видишь ли, дорожу своим покоем.
«Давай, напомни мне о моих похождениях, — подумала она. — Наслаждение от секса — вещь не постыдная».
— Еще ты очень хорошо развита физически, отлично справляешься со своей работой, — добавил он. — Умеешь фехтовать, разбираешься в мечах и прочем оружии. Тренированный боец, гимнастка, знаешь, как прыгать с высоты и работать со страховкой.
— Может, продолжите свой список при личной встрече, мистер?.. — Имя «Лимпет» никак не вязалось с Голосом. Все равно, что представить Дэнни де Вито в роли Призрака оперы.
— Ты хорошо знаешь фильмы, в которых снялась твоя мать? — сказал он, с головокружительной скоростью переключаясь в рабочий режим.
Что ж, вернемся к делам. Доун знала, что рано или поздно сумеет направить его в нужное русло.
— Довольно хорошо. Она сыграла в нескольких вполне приличных картинах, а потом ее убили.
— Да. Меня ее работа впечатлила. Очень жаль, что ее жизнь оборвалась в столь юном возрасте.
— Между прочим, ей было уже двадцать три, — заметила Доун. — Рано или поздно, мы все там будем.
— Похоже, ты не слишком печалишься.
Доун попыталась сесть прямо. Слова все еще не успевали за мыслями, речь давалась с трудом, хотя и легче, чем раньше.
— А что прикажете делать? Рвать на себе волосы и причитать, что вот, мол, она я, беспутная дочь Эвы Клермонт, пережившая лучшую из женщин? Актрису, которая за свой недолгий век успела подарить миру столько красоты? Вы этого хотите? Душераздирающей исповеди? 
В горле застрял комок, и она замолчала.
— Для начала можно просто погоревать, — сказал он. Доун зажмурилась и резко вздохнула, как всхлипнула.
— Видите ли, она умерла, когда мне был всего месяц. Так что нельзя сказать, что в моих жилах течет кровь матери. Я не похожа на нее — не люблю театральности.
— И именно поэтому ты выбрала работу в кино.
Нет уж, этого она не потерпит. Слушать, как доморощенный психоаналитик объясняет ей, что ее профессия восходит-де к младенческой памяти о мамочке, вкупе со стремлением показать всему миру, что гламурное наследие Эвы Клермонт дочке на фиг не сдалось. Да, не исключено, что Доун просто мстит матери, бросившей ее на произвол судьбы в столь нежном возрасте. Может быть, ей нравится представлять, что сказала бы очаровательная Эва о столь неженственной профессии своей дочери. Но посторонним об этом знать совсем не обязательно. Доун — мастер по самокопанию и своих тараканов знает наперечет.
— Шедевры моей матери имеют отношение к исчезновению отца?
Он опять увильнул от ответа, но на этот раз в его шепоте прозвучала доля уважения к ее настойчивости.
— Мне кажется, какая-то связь есть.
— Ну так сделайте одолжение, поделитесь своими догадками. — Она попыталась стряхнуть сонное оцепенение и встать с кушетки, но в результате только сползла еще ближе к краю.
— Не знаю, Доун, поверишь ли ты мне.
— А вы попробуйте. Что именно вы все от меня скрываете?
Наступившую тишину нарушало только слабое гудение колонок. Собрав волю в кулак, Доун рывком поднялась на ноги. Окружающий мир тут же немного прояснился, как будто она вынырнула из воды на поверхность и вновь обрела способность слышать и видеть. Пошатываясь, она стояла перед телевизором и озиралась в поисках скрытой камеры.
— Даже не пытайся. — Как ни странно, в голосе послышалось чуть ли не восхищение. — Брейзи устроила все так, что обнаружить меня почти невозможно.
— Да? Посмотрим. Раз не хотите рассказать мне о Фрэнке... — Она провела рукой по нижнему краю телевизора, но ничего необычного там не нашла. — Кстати, а кто она такая, эта Брейзи? Да и Кико? — Ясность и самообладание росли с каждой секундой. Доун продолжила поиски. Встала на цыпочки, чтобы заглянуть за телевизор. — Ваши помощники не слишком-то обрадовались моему появлению.
Она стояла так близко к экрану, что Голос обволакивал ее целиком. По телу бегали мелкие колючие мурашки, забирались под кожу. Она зажмурилась от удовольствия, но потом вспомнила о своей задаче и помотала головой, прогоняя наваждение.
— Странно. Не вижу, с чего бы Кико и Брейзи тебе грубить, — произнес Голос. — Фрэнк редко говорил об Эве, но ты из его рассказов всегда представала прямо-таки ангелом во плоти.
Она обернулась, подумала: «А почему бы и нет?» — и вскарабкалась на исполинский письменный стол. Отсюда можно было изучить колонки с другого ракурса.
И тут ничего. Эх, жаль, что она не разбирается в технике. Даже покажи ей подробную схему здешней системы, и тогда она вряд ли сообразит, что к чему.
— Ангелочком, говорите? — Дышалось теперь легко и свободно. Ну вот, уже почти в норме. — Ну, это вряд ли. Хотя я просто неотразима, когда танцую на красном дереве.
Она вызывающе топнула сапогом по столу и подождала реакции.
— На вишневом, — прошептал Голос. — И этот стол пережил уже десяток таких, как ты.
— Да? Что же вы, начальничек, баловались с секретаршей прямо на письменном столе? А?
И опять — тихий смешок, но уже не вполне добродушный. Хриплый. Мрачный.
— Ты и представить себе не можешь, какие спины полировали этот стол.
Доун задумалась. Не о подозрительной деятельности конторы, нет. И даже не о странных элементах интерьера. Здесь явно творилось что-то еще. Нечто зловещее — такое, о чем она и не подозревала.
Она напустила на себя беззаботный вид, спрыгнула на ковер и, обойдя стол, приблизилась к пустому креслу. Провела рукой по столешнице, задержалась в том месте, где пальцы нащупали какую-то бороздку, и пристально всмотрелась.
— Вопросы тут задаю я, — напомнил голос. — Доун. 
Что-то вторглось в ее сознание и властно потянуло за собой, но Доун решила не поддаваться и сосредоточила все свое внимание на находке. Края борозды были острыми, как будто в столешницу вонзился топор.
В эту минуту в кабинет вбежал Кико, а следом за ним появилась и Брейзи. Доун ахнула от неожиданности и сразу же пришла в себя, словно вдруг проснулась. Как будто последние минуты были лишь разрозненными кусочками головоломки, и Доун только что вошла в кабинет с намерением собрать их воедино.
— Спасибо, Доун, — прошептал Голос. — Ты сильнее, чем я думал.
Доун хотела спросить, что он хотел этим сказать, но вмешался Кико:
— Простите, мы задержались. — Он все еще был на взводе и не обращал никакого внимания на окружающих. — Сработал один из локаторов. И выдал такое!..
На Брейзи был все тот же фартук до колен, под ним — черные брюки, похожие на армейские. Вблизи она выглядела старше, чем показалось Доун при первой встрече. От уголков глаз и рта разбегались тонкие лучики морщин. «Вряд ли от частого смеха», — подумала Доун.
— Натан Пеннибейкер только что вернулся в Лос-Анджелес, — объявила Брейзи. — Мы с Кико собираемся его навестить.
— И взять ее с собой. — Кико бросил взгляд в сторону Доун.
Она растерянно заморгала. Последние полчаса уже забылись, как дурной сон.
— Рано, — сказал Голос.
Кико шагнул к экрану и погрозил телевизору пальцем. Ага! Экран — это «глаз» Голоса, его лицо.
«Но где же все остальное? — подумала Доун. — За стенкой, за пультом управления? В другом здании на этой же улице?»
По спине пробежал холодок. Доун покосилась на экран, представила, что за ней наблюдают...
— Помните мое видение? — настаивал Кико. — Она — ключ!
— Я? — удивилась Доун. — Какой еще ключ? 
Телепат скользнул по ней взглядом, словно добираясь до самых скрытых уголков души. «Когда же это кончится», — подумала Доун и отступила, прикрыв грудь рукой. Кико смущенно отвернулся, но Брейзи по-прежнему смотрела в упор — в этом пристальном взгляде мелькнула тень какого-то чувства. Какого, Доун так и не поняла — женщина поспешно отвернулась.
— Без нее никак, — повторил Кико. — Так что давайте не будем ходить вокруг да около, а просто добавим Доун в список персонала, и дело с концом.
«Список персонала?» События развивались слишком быстро, будто картинки в комиксе ужасов, нарисованные торопливой рукой. Но Фрэнка нужно найти, и раз уж они готовы помочь, отказываться нельзя ни в коем случае. Время у нее есть — виргинская работа подождет. Никуда они не денутся, навесные шкафы и стенная плитка. Соберет-уложит их, когда вернется. Главное ее дело — здесь.
— Я согласна! Сделаю все, что хотите, поеду с вами, отвечу на любые вопросы...
Из колонок донесся вздох. Смирился?
— Все, что хотим, — повторил он. — Значит, даешь мне понять, как далеко ты готова пойти ради того, чтобы разыскать отца?
Сердце забилось быстрее.
— Ради этого я готова на все. Все, что угодно. 
Брейзи шагнула вперед. Теперь оба помощника Лимпета стояли рядом с Доун.
— Фрэнк занимался поисками пропавшего ребенка. К нам обратилась мать мальчика, — сказала она.
Ребенка? Доун растерянно отвернулась. Значит, придется иметь дело с убитой горем матерью, прорабатывать каждую версию о том, что могло случиться с мальчиком... и с Фрэнком. Она скрестила руки на груди. Ну что ж, раз надо, так надо. Отступать поздно.
Доун собралась озвучить свое мнение, но экран — всевидящий глаз босса — вдруг мигнул и ожил. На его радужке появилась сцена из фильма под названием «Гонки ползунков» — глупейшей комедии, выпушенной в прокат пару недель тому назад, и уже собравшей тридцать три миллиона долларов. Интересно, откуда у Голоса запись. Наверное, пиратская копия. Тогда придется хорошенько его отчитать, ведь именно так съедается прибыль от фильмов, а значит, и ее зарплата. Если, конечно, ей когда-нибудь снова заплатят за съемки.
Действие происходило в уютной квартирке в неком абстрактном, безупречно чистом городе, какие бывают только в кино. Двое мужчин с проседью в волосах — в папаши они явно не годились — спорили у колыбели, из которой доносились неправдоподобно истошные крики младенца. Оба вцепились в использованный памперс и тянули его на себя.
О том, что сейчас случится, не хотелось и думать. Конечно же, в следующую секунду памперс взорвался и...
— Здесь, — объявил Голос, и на экране застыл самый неаппетитный кадр.
Доун, Кико и Брейзи дружно покачали головами.
— Классика жанра, — сказал Кико. — Честное слово, в нынешнем кино...
— Кико. — Очевидно, у Голоса были иные соображения по этому поводу. — Доун, ты заметила?
— Ага. Более, чем достаточно.
— Я говорю о расследовании. Взгляни повнимательней — окна на задней стене комнаты.
Запись перемотали и вернули к кадру, в котором дядьки перетягивали еще целый и невредимый памперс.
— Смотри, — сказал Голос, и кадр увеличился. Теперь в фокусе было окно на заднем плане.
Сначала Доун ничего не заметила. Так, отблеск, отражение сверхмощной лампы. Но чем дольше она смотрела, тем яснее вырисовывалось... Лицо мальчугана с большими голубыми глазами. Паренек скребся в окно. На вид ему было лет десять-двенадцать — еще не подросток, но пытается казаться старше. Вон и волосы свисают темными патлами, и даже пирсинг себе сделал — одна бриллиантовая сережка в носу, вторая — на брови. Мальчишка кого-то смутно напоминал. Интересно...
— Ну, пролез он на съемки. — Голос Доун звучал ровно и уверенно, глаза были прикованы к экрану. — Подумаешь, мальчик в окне — кстати, ненастоящем. Что вас так удивило? Он случайно забрел в кадр. Это же не двенадцатый этаж, а он не призрак какой-нибудь.
Брейзи и Кико переглянулись и дружно уставились на Доун.
Она все не могла поверить своим смутным догадкам. Вот это да. Как раз в духе недавних приключений в гостях у Лимпета. Ничего, скоро она добьется ответов на все свои вопросы, не мытьем так катаньем.
Молчание нарушил Кико:
— Мы говорили со знатоками спецэффектов. Они утверждают, что киношными фокусами там и не пахнет. Наложить фотографию на пленку не получилось бы в любом случае, учитывая то, что рассказала мать мальчика...
— Доун. — Голос произнес ее имя таким тоном, как будто уже разочаровался в своей новой сотруднице. — Не узнаешь?
Может, и узнает. Только сознание отказывается облечь догадки в связную мысль. На помощь пришел Кико.
— Это Робби Пеннибейкер, — сказал он. — Кому как не тебе знать, что в этом фильме его быть просто не может.
В голове все смешалось... сознание поплыло... сейчас выключится...
— По той простой причине, — добавил Кико, — что он умер двадцать три года тому назад.