Константин Аврилов 
Я, ангел

Предисловие издателя

Рукопись пришла электронной почтой с адреса angeltil@, чтобы прямиком отправиться в мусорную корзину. По крайне нелепой случайности на нее наткнулась практикантка, работавшая в редакции меньше месяца и вечно совавшая нос, куда не надо. Чрезвычайной настойчивостью наглая девчонка заставила ознакомиться с текстом всех, до последнего курьера. За что и была вскоре уволена.
Когда возникла необходимость заключить договор на издание книги, автора найти не удалось. В результате поисков, проведенных компетентными специалистами, был сделан вывод, что такого человека не существует, как и имейла, с которого якобы была отправлена рукопись.
Несомненно, автор не скрывается под псевдонимом и не имеет даже завалящего литературного агента, потому что его самого нет. Во всяком случае, среди субъектов, способных лично подписать договор. Возможные улики невозможности автора видны в тексте непредвзятому взгляду. Поэтому вопрос, кто именно его написал, можно считать исчерпанным.
После долгих сомнений и тягостных раздумий, подкрепленных консультациями с юристами, было решено не изменять многих ошибочных деталей, касающихся мест пребывания персонажей, а также оставить начало, довольно бесполезное, как есть.

* * *

Милый друг, пожалуйста, не торопитесь. В самом деле, могут найтись занятия полезнее, чем листать нынешнюю стопку бумаги, измазанную типографской краской. Ведь пока еще обладаете сокровищем, цены которого по‑настоящему не знаете. Богатство это не зависит от обменных курсов валют, не падает в цене на виражах дефолтов и от времени хорошеет, да так, что избранное вино по сравнению с ним – дешевый уксус. Какое счастье, милый друг, владеть нерастраченным капиталом Блаженного Неведения.
Незнание – самая полезная вещь в доме после унитаза и телевизора.
Оно дано не иначе для того, чтобы не испытывать в жизни щекотливые моменты, без которых уютно и мило на самом деле, хотя бы и жаловались, что судьба болтает в потоках бушующего урагана. Неведение куда важнее мелких неурядиц в биографии или сломанных лестниц карьеры. Как ни жаль, но истинную цену ему понимают, лишь потеряв. Например, невзначай перевернув вот эту страницу.
Стоит ли пара часов сомнительного развлечения такой расплаты? Лучше спать спокойно, чем быть мудрым. Не теряйте незнание понапрасну. Жалеть будете, ногти грызть, локти кусать или до чего дотянетесь, а – поздно. Положите эту книжонку подальше, да и ступайте с миром. Не нужны тайны, с ними только морока. Честное слово.
Договорись?
Вот и отлично.
Закрывайте и будьте счастливы.

I

Что, опять?!
Не помогли уговоры. Любопытство одолело? Тайны знать хочется?
А зачем?
Надеетесь, жить легче станет, прояснится или встанет на свои места?
Как бы не так. Все значительно хуже, милый друг, чем можете представить.
Ну, ладно. Предупреждали.
Может, все же... А?
Как хотите...
Ну так вот. История эта не сказать чтобы началась прямо с того места, где началась, то есть там, где вы, милый друг, вляпались в нее, но теперь это не имеет значения.
Уж как есть.
А потому около четвертого часа августовской ночи городок Кастель‑дель‑Рей дремал на пригорке, зажатом между горной цепью и побережьем, посыпанным вместо пляжного песочка обломками скал и валунов. Королевское имя столь мелкого населенного пункта юга Андалусии, что и не каждая карта заметит, хоть и находящегося в трех километрах от Альмерии, поддерживалось скромными на вид домиками, за каменными заборами которых было все, что требует комфорт, не забыв просторные бассейны с зачищенной водицей Альборанского моря. Тут заселялись исключительные персоны, которых не очаровали волшебные пляжи Валенсии и Каталонии и городки, звучащие как перестук кастаньет: Эль‑Перельо, Лас‑Пальмерес, Беда‑дель‑Мэр, с ресторанчиками, у террас которых колышутся чащи белых мачт, ну, и прочая трепетная муть отпускной евространы.
Замок‑для‑Короля не мог похвастаться ничем особым, кроме причины, за какую его выбирали самые проницательные: надежная уединенность. Старые стены, кое‑где в метр толщиной, и бойницы окон, словно созданные для упорной обороны, если придется, намекали, что усталый странник с рюкзаком может не рассчитывать на стакан ледяной воды в зной, а лучше ему убираться подобру‑поздорову. Вдобавок полицейские патрули деликатно, но непременно следовали по горбатым улочкам. Обитатели вволю наслаждались тем, на что и стоит швырять лишние монеты – полная иллюзия безопасности и глубокий сон, который если и может что нарушить, так только вопли одуревший птички.
Городок спал, как положено пригородному микрополису, в степенной истоме. В унисон ему дремала вилла, ничем особо не выделявшаяся, не новодел, а почетная ровесница окружавших строений. Располагалась она, как нарочно, так, чтобы подход к ней остался один, да и тот прерывался могучими воротами, а с иных боков стены уходили в обрыв почти к берегу. Скромная неприступность говорила о достаточном уме владельца или настоятельных причинах иметь крепостное жилище.
Ночь дышала покоем. Но в доме был посторонний. Проникший, не взломав замка, бесшумно приоткрыл калитку, почему‑то незапертую, юркнул во внутренний дворик и, беспрестанно оглядываясь, проскочил к стрельчатым дверям первого этажа. Вжавшись в проем стены, постоял, словно переводя дыхание, как‑то очень решительно боднул лбом темный воздух и с опаской направился внутрь. Вспыхнул слабый фонарик, лихорадочным блужданием освещая не столько дорогу, сколько чертежный план. На цыпочках незнакомец пробрался на второй этаж.
Ночной гость вел себя нагловато, не опасаясь хозяев или подвоха, но вынужден был вертеть головой и яростно чесать затылок. Действительно, обстановка располагала к сомнению: впереди чернел коридор с шеренгами балконных перил и дверей.
Покрутив карту так и эдак, он вконец не понял, куда следовать. Если бы не сумрак, довелось разглядеть, как сильно нервничает затаившийся, так что часть лица его покрылась испариной. Все же бездействие пугало сильнее.
Приоткрыв ближнюю створку, боязливо заглянул и сразу вынырнул обратно. То же самое он проделал в трех следующих комнатах, все более впадая в сомнения. Когда же осталась неисследованной последняя дверь, страх оглушил. Ночной гость заставил себя сделать несколько глубоких, но беззвучных вдохов и неровных выдохов. Собрав остатки силенок, нежно распахнул створку, хотя к столь аккуратному поведению смазанные петли не обязывали. В открывшемся помещении разобрать что‑то определенное было непросто. Большое окно играло тюлем. Экран на стене показывал разноцветные полоски под низкий вой уснувшего эфира. Среди простыней белело голое тело. Ночной дух озонировал ароматом моря под горчинкой выгоревших трав.
Ступая как по вспаханному полю, пришедший старался не угодить ногой в подушку или неясные предметы одежды, рассыпанные на пушистом ковре. Счастливо обойдя препятствия, приблизился к необъятной кровати с кованым изголовьем, как нарочно скопированным с сексодромов безжалостных порнух, и опасливо наклонился. Спящее тело не шелохнулось. Для чего‑то поведя ладошкой над всклокоченным затылком, словно там бывает дыхание, гость вынул пакетик, в котором болтался наполненный шприц, и дрогнувшей рукой спустил бесцветную инъекцию в стакан на прикроватной тумбочке. Еще потребовалось высыпать горку таблеток, похожих на жевательные конфетки, и засунуть в карман скомканных джинсов обрывок чека.
После несложных дел сердце его настоятельно билось в горле, так что обратный путь он осилил, не свалившись со ступенек, не налетев на мебель и не пройдя насквозь стекло дверей. Когда же выбрался во двор, посреди которого голубым озерцом светился бассейн, обнаружил, что потребовалось куда больше времени, чем планировал.
Налетел порыв внезапно ледяного ветра.
Прокравшись из калитки, оглядев улочку и торопливо поднявшись на пригорок, он выкатил из засохшего куста мускулистый мотоцикл, чтобы одолеть петляющую дорогу, влившуюся в большое шоссе. Когда городок остался внизу и уже не мог встревожиться внезапным ревом, ночной гость застегнул до ворота комбинезон из воловьей кожи, нацепил шлем из закаленного стекла, прыгнул в седло и до упора отжал рукоятку газа.
Четыре цилиндра взревели, и двести лошадиных сил рванули его в ночь. Хищный клюв мотоцикла рвал ветер, свет фар пронзал тьму. В этот час извилистое шоссе пустынно, только черный асфальт улетал под колеса. Впереди призывал огоньками ночной ресторанчик. Внезапно заныло сердце, захотелось промочить горло стаканом ледяного мохито, развалиться в плетеном кресле и под тягучую музыку сбросить напряжение последних часов. Но это значило отказаться от Плана и потерять минимум час. Такая поблажка была непозволительна.
Отогнав смутную тревогу, одинокий ездок отпустил зверя. Стальное тело вздохнуло и стремительно преодолело ограничения скорости. Человек с мотоциклом летели единым среди беспредельной свободы дороги, упиваясь наркотиком счастья. Неприятное, зудящее, тоскливое, досадное осталось позади, он справился как нельзя лучше и теперь мчался к заветному.
План состоял вот в чем: по нескончаемому полотну «Медитерэниэн» к семи часам оказаться в Картахене, около десяти проскочить мимо Валенсии, без отдыха и только с заправкой часам к четырем прорваться до Барселоны, не жалея сил, одолеть границу с Францией, чтобы к восьми вечера быть в Перпиньяке и встать на сон к полуночи в каком‑нибудь отеле Марселя. А рано утром – последний бросок к Ницце. А там... Там должна сбыться мечта. Ради нее безумный маршрут в две с половиной тысячи километров в седле казался незаметной помехой.
Счастливчик на новеньком мотоцикле верил в удачу потому, что хранил в кармане рядом с паспортом, украшенным шенгенской визой, толстую пачку евро, стянутую оборотами канцелярской резинки. Ему было чем гордиться: еще позавчера кое‑как наскреб мелочь, чтобы расплатиться за приют в ночлежке. Казалось, сияющие надежды потухли.
В Испании оказался он к началу сезона, чтобы серьезно подправить служебную карьеру. Ремесло не требовало разрешения на работу или подписания контракта и почти не интересовало полицию. Но трудиться на пляжном побережье предполагалось усиленно. Трудовой день начинался ближе к вечеру, когда изнывающие от жары и одиночества дамы страстно искали, с кем бы скоротать вечерок, а при большой удаче – и утро. В такой момент неторопливо дефилировал в распахнутой рубашке Armani грубоватый самец, сражавший мужественной простотой и правильным торсом. Чуть очаровательных улыбок – и дама угощала коктейлем обворожительно загадочного русского, который не походил на медведя, а говорил с приятным акцентом. Дальнейшее случалось в зависимости от силы ее кредитки.
Себя он называл ласково: романистом.
Сорвать большой куш не удалось до сих пор потому, что деньги, заработанные на пожилых дамах, беззастенчиво тратились на финансовые авантюры. Карусель вертелась последние лет пять. Но этой весной годы начали брать свое, забрели мысли о покое и заслуженном отдыхе, для чего требовалось сделать рывок карьеры, поднакопить капиталец, чтобы потом...
Иллюзии разлетелись в прах. Он сделал ошибку: одарил счастьем местную даму, приближаться к которой стоило не ближе чем на милю. Ночью его подкараулили и отделали: не больно, но по лицу, так, чтобы потеряло товарный вид. Окончательный удар ждал на квартире: шкафы и чемоданы очистили от «рабочей» одежды и наличной заначки.
Надо было искать новый источник средств. И тут суровая правда жизни повернулась прыщавой рожей. Испании требовались крепкие спины для работы на стройках, складах или виноградных плантациях, а свободных мест спасателей на пляжах или жиголо на танцполах почему‑то не предлагалось.
Вскоре, дойдя до придела безденежья, он попробовал рисовать на улицах, одолжив у соседа мольберт, но даже милосердные туристы отказывались платить за то, что видели. Назревала мысль идти на панель или протянуть руку за милостыней.
В тот четверг к нему постучалось отчаяние. Третий час он потягивал бесплатный стакан воды в уличном кафе, листая чужую газету. Пресса утешала историями о тех, кому еще хуже: летчик частного самолета врезался в гору, погубив выводок туристов, капитан прогулочной яхты налетел на риф и уволок на дно семью финансиста. Сегодня чужое горе как‑то не радовало. Он стал искать причину, по которой должен терпеть этот кошмар, а не разделаться с ним одним махом. И обнаружил, что даже месть жизни требует денег: яд, оружие или веревку на худой конец купить не на что, а прыгать с ближних скал – неэстетично. Будет лежать весь в крови, а птицы и крабы пожрут плоть. Мысли нехорошо сгущались. Как вдруг появился незнакомец, оказавшийся соотечественником. И все изменилось по мановению волшебной палочки. Ему предложили непыльную работенку: дел на десять минут, на подготовку – сутки, а гонорар смахивал на неприлично большой джекпот. Причем аванс – немедленно.
Удержавшись, чтобы не обнять спасителя, он дал согласие и первым делом отправился отвести душу в бутиках. Но жажда шмоток согласилась потерпеть до Ниццы. Зато из байк‑шопа выкатил мечту детства и прочей жизни: блестящее черными крыльями и отливающее зеленым лаком гениальное творением инженеров «Kawasaki», легенду треков – великого «Ниндзя». Гоночный красавец покорил сердце и стал лучшим другом. За что получил гордое имя Мусик. Бесподобные шлем и комбинезон, на которые облизывался, достались за какую‑то мелочь.
Дальнейшее покатилось как по маслу. Пару раз проехал вокруг городка и получил остаток платы с точными инструкциями, так что самому досталась сущая ерунда. Лишь трясущиеся колени и холодный пот оказались досадным сюрпризом. Но все закончилось. Он умудрился не наделать мелких ошибок, что рушили грандиозные планы и ставили подножку заранее успешным начинаниям. И все получилось.
Теперь он предвкушал, как наверстает в Ницце то, что другие черпали полной пригоршней, а у него просыпалось меж пальцев. Настала его очередь. Журавль в кулаке.
Ах да: его звали Толик.
Шоссе уходило в глубокий поворот, но гонщик не уступил. Вписавшись так, что наколенник проехался по асфальту, выровнял машину, доведя ее до победного воя.
По встречной приближалась громада, сияющая, как купол бродячего цирка. Трейлер пер на всех оборотах, нагоняя в ночной пустоте график. Толик с Мусиком могли уступить, сдвинувшись правее, чтобы не попасть в воздушный водоворот сорока тонн, но упрямо не сворачивали.
Из ярких кружков фары стремительно росли в ослепительные солнца, как вдруг полыхнули. Глаза застлала пелена, будто их закрыли бумагой. Сила света оглушила, но ярче загорелись искры, пронеслись вихри, взорвались галактики. Сияние поглотило. Мгновенная слепота исчезла так же внезапно, как возникла, сквозь затемненное стекло шлема прорезалась черта дороги. Свист грузовика исчез вдали, впереди стелилась прямая линейка шоссе. Мотоцикл выдержал удар.
Маленькая победа подняла настроение. До сладостной истомы Толик представил, как именно будет не отказывать себе ни в чем, как проутюжит Променад д’Англез колесами, с орущей девицей на закорках, как платиновая копна ее будет развиваться на ветру, а скучные обыватели прижмутся к пальмам, завидуя, что не так молоды и богаты, как «этот». А потом припаркует разгоряченного Мусика около какого‑нибудь местечка, где за чашечку кофе дерут пятьдесят евро, и не глядя закажет бешеный коктейль. А потом – роскошный и почти состоятельный – проедется по маленьким городкам Лазурного Берега, не забудет Монте‑Карло и легко подцепит состоятельную бабенку, которая даст все, для чего создан природой, уже навсегда. Какая жизнь настанет! И это будет его жизнь, настоящая жизнь. Он сумеет потратить ее лучше других, получивших все на блюдечке.
За дымкой скрылись горы. Карта, выученная накануне, прокладывала шоссе по узкой кромке между скалистым хребтом и морем, но вокруг ни того ни другого упорно не показывалось. Идеальное полотно уходило прямо, по бокам неясно туманилось.
Быстро светлело. Там, где должен показаться оранжевый шар восходящего солнца или хоть всполохи гало, расстилалось марево. Утренний туман не иначе прихотливо клубился, не смея заползти на линию трассы, так что не пришлось сбавлять обороты. Видимость прекрасная, но ничего не прояснилось. Уходящий за горизонт асфальтовый путь – и только. Ни единой встречной машины, никто не пытался обогнать, что на самом деле досадно, ведь на таком отрезке тягаться с его мотоциклом – обеспеченный выигрыш. Толик посмотрел туда‑сюда и убедился, что пелена стерла видимость окончательно. Ехал в молоке, среди которого шла дорога.
Убедив себя, что ближе к городу туман рассеется, Толик с гордостью заметил на спидометре цифру двести. Мотоцикл шел так, словно не шустрый малый на двух колесах, а надменный «Роллс‑Ройс», превращающий бездорожье в перину. Ни тряски, ни сопротивления воздуха, скорость поглотила все, Мусик перемалывал высокие октаны влет.
Он ехал и ехал. Прямо, не сворачивая. Уже должен был показаться хоть какой‑нибудь поворот, но геометрическая прямота тянулась. Заблудиться было невозможно, потому что негде. Автобан петлял по карте, но ни одной развязки пока еще не попадалось. Асфальт да асфальт кругом. Толика вконец поглотило предстоящее счастье, и он перестал обращать внимание на окрестности. Мотоцикл под ним и ветер в лицо – значит, ничего плохого не случится.
Впереди замаячил туристический раритет. Ничем иным это быть не могло. Посередине дороги росло дерево, назвать которое лишь «древним» было крайне невежливо. Впрочем, и размером оно смахивало на величественный памятник. Крона ветвилась могучим фонтаном, засохшие корни поднялись так, что образовали триумфальные ворота, в которые убегала развилка шоссе. Строители отнеслись к живой природе бережно: магистрали проложили, не повредив и складки коры.
Тормоз отжался до железки.
Запыхавшийся Мусик сердито заурчал, подкинул седока, но послушно замер.
Выучить карту, проехать по маршруту пальцем раз десять туда‑сюда, повторить в уме, запомнить все ориентиры и номера пересекавших шоссе, а такую важную развилку пропустить. Вот досада! Три дороги одинаковы, но «Медитерэниэн» одна. Скорее всего надо свернуть в правый рукав, но перед ним вкопан незнакомый знак: кольца, сцепленные олимпийской кольчугой, только сверху добавлены еще четыре. Перед левым направлением виднелся треугольник с силуэтом рюмки, как на коробках с хрупким. Туда наверняка не надо, уведет в центр страны. На среднее шоссе приглашал знак «только прямо». Толстая стрелка уверенно указывала направление. Прямое решение казалось самым правильным. Толик поддал газу и въехал под свод корней. В живую арку ворвалось и там же сгинуло эхо.
Потянулась дорога. Колеса наматывали километры, прямота не кончалась, однообразие томило, Толик выжал из мотора предел возможностей. Мотоцикл несся взбесившимся галопом, но так мягко‑плавно, что лихой гонщик не чувствовал напряжения. Божественная скорость, и только.
Внезапно Мусик «чихнул», покатился медленней, еще медленней, потом по инерции, из последних силенок дернулся и встал. Стрелка бензобака показала чистый ноль. Опять промах: все подготовил, высчитал, а залиться под завязку забыл, облажался как последний «чайник». Заглох посередине автострады.
Остатки удачи Толик потратил на поиск бензоколонки, но ничего не обнаружил. Сколько до ближайшей заправки? Не имелось даже смутного представления. Стоять и ждать, что на скоростном шоссе кто‑нибудь отольет бензина, излишне романтично. Тем более что потока машин не наблюдалось, а по правде – вообще не было, словно автопередвигающихся поразила утренняя сиеста. Оставался самый простой и мерзкий выход.
Седло Толик покинул с неохотой и повел железного коня в поводу. При всей неудержимой мощи машина оказалась легкой, Мусик бежал верным щенком.
План броска, к счастью, дал сбой. Хорошо, если тащиться километров пять, наверстать – не проблема, а если двадцать? Или тридцать. Тогда в Марсель к полночи не успеть. Придется все перекраивать, может, заночевать в Барселоне. И хоть он четко знал, вернее, был уверен, ну, хоть наделся, что ничего плохого не натворил, но желание оказаться как можно дальше от городка на скале подзуживало.
В дорожном путешествии шофер – бесправное существо: уставится на дорогу – и никаких впечатлений от пейзажа. Все красоты достаются пассажиру, у которого только и дел, что развалиться поудобнее и кричать: «Ух ты, смотри, какая штука! Эх, опоздал, уже проехали, не повезло тебе». В безтопливном положении Толик отыгрывался за муки брата‑водителя, а потому упорно всматривался в окружающие окрестности. Всего, что разглядел, хватило на одно емкое впечатление: туман. Откуда в жаркой и сухой стране, вовсе не Туманном Альбионе, столько мутных испарений, было вопросом из викторины. Ответа Толик не знал, да и не хотел, исполнял долг.
Колеса бесшумно катились, мотоцикл плыл, туман стелился. Толик шел и шел, начиная звереть на себя за то, что не остановился у ресторанчика, где наверняка была заправка, на Мусика за прожорливость и на хваленые европейские дороги, на которых помощи не дождешься.
Так оно и тянулось.
Сбившись со счета времени и разозлившись, он отчаянно поклялся: если через сто секунд не появится хоть что‑нибудь, бросит машину на обочине и пойдет куда глаза глядят, пока не наткнется на станцию или мотель.
Где‑то между «двенадцать» и «тринадцать» туман кончился. Как будто выключили парогенератор. Гор и моря не обнаружилось, зато шоссе пролегало сквозь поля зеленой травы, сочной и опрятной, как трава на футбольном поле перед финалом мундиаля. Впереди различалась низенькая постройка. Широкая магистраль упиралась в проем хилого заборчика, сложенного из плоских необработанных камней, как умели овцеводы Британских островов в старину. Дальше тянулись зеленые насаждения вызывающе холеного вида. Похоже на дорогой загородный клуб с полем для гольфа, уютными шале и гостиницей. В подобных местечках есть все, что может понадобиться, даже пара‑другая галлонов бензина для одинокого странника. Наверняка вход только для членов и все такое, но пачка купюр придавала уверенность.
Ощутив прилив веры в светлое будущее, Толик поднажал.
Проем в заборчике как нарочно прорублен под Мусика. Сразу за оградой начинался не скромный песочек или кирпичная крошка, а пространство, выложенное матовым мрамором, настолько ровное, что казалось неразрывным. Клуб давал понять незваному пришельцу: здесь обитают избранные, очень избранные. Такие шоссе отдельное проложат для уик‑энда.
Ничуть не смутившись, Толик откинул парковочную лапу, чтобы Мусик не мешался под ногами, и занялся высматриванием кого‑нибудь из обслуживающего персонала, лишь бы показали направление к бензину.
Невдалеке обнаружилась рощица, проращенная по замыслу ландшафтного архитектора: идеально прямые стволы держали ветви, полные розоватых цветочков, образуя идеально округлую беседку. Расслабиться в таком местечке после гольфа – должно быть, дело исключительное.
Как раз кстати показался местный обитатель. Был он не в спортивных брюках с сумкой клюшек, не в комбинезоне паркового рабочего и даже не в белой куртке повара барбекю, а в настоящем смокинге, с черной бабочкой и шелковым кушаком, отливавшим благородным блеском. В такую рань человек может терпеть смокинг только по двум причинам: или кутил с дальнего вечера, или возвращается после тяжелой трудовой вахты в ночном ресторане. Наверняка или метрдотель, или какой‑нибудь светский лев. Толик с трудом различал людей в черном, запросто мог перепутать сотрудника ресторана с его посетителем. Но с этим ошибиться трудно: судя по прямой и осмысленной походке, человек не накачан по самое горло, выходит – обслуга.
Клуб выбирал сотрудников отменно: метрдотель широк в плечах, статен, а черная курточка упруго натянулась на грудных мышцах заядлого культуриста. Толик уступал в весовую категорию, если бы метр счел нужным удалить гостя, тот вылетел бы пробкой. Только наличные давали фору.
Не зная, как обратиться, Толик замахал, словно разгонял пчел, и заорал:
– Мистер! Хай, мистер!
Метрдотель повел себя странно: уставился с откровенным ужасом, перемешанным с восхищением, изучил снизу доверху, обнаружил мотоцикл и, не говоря лишнего, бросился наутек.
Кажется, зрела неприятность: клуб мог оказаться настолько закрытым, что постороннего с пачкой и платиновых карт вышибут вон. Ходили разговоры про заведения, в которых любители предавались особым изыскам, например выжигали узоры на спинах тайских рабынь. Просвечивают два варианта: или парень в смокинге вернется с охраной, или... Что «или», в голову не приходило. Ну, не может в цивилизованной стране вызвать панику человек на дорогом мотоцикле весь в прикиде. Запрещающих знаков с высокими решетками не попадалось.
Лучше всего выкатиться на шоссе, но Толик не двигался, удивленный не меньше нервного метра: стало любопытно, куда его занесло.
Парень в смокинге выглянул из‑за деревьев, а за ним – еще три фигуры в черных нарядах. Издалека компания производила приятное впечатление: все как на подбор крепкие, спортивные и упитанные. Что забавно: довольно пугливые. Четыре высоких мужчины жались стайкой ягнят, вылупившись на гостя, кажется, с ужасом.
Конечно, их появление куда приятнее наезда мордоворотов с дубинками, но ситуация запутывалась. То ли метрдотель привел официантов, то ли друзья с вечеринки забавляются нежданным развлечением. Только вот каким. Особо диковинного ни в себе, ни в Мусике Толик не нашел, хотя украдкой осмотрелся.
И на всякий случай приветливо помахал.
Эти в смокингах придирчиво наблюдали.
Толик выразительно похлопал по бензобаку, издавшему пустой бух, и, как мог дружелюбно, крикнул:
– Заплачу!
Что бы еще сообщить невразумительным парням, он не знал.
Четверка героев прытко исчезла, оставив гостя в глухом недоумении. Испания – страна, конечно, со странностями, быков колют ради веселья, помидорами кидаются, чуть что – за гитары, девицы под хлоп деревяшек каблуки ломают, но не до такой же степени. Ведь не на нудистский пляж завалился с мотоциклом. Хотя и такой опыт у него был. Но там народ не из пугливых, выставят достоинства на обозрение природы, никакой агрессии и паники, а тут...
Перебирая безумные варианты, он осмыслил идею о тайном клубе садистов, которые похищают молодых мужчин, чтобы потом... а тут удача сама пришла в руки... и вот он теперь... и косточки его выбросят в море... Хотя все может быть. Испания – страна‑загадка, дикая и беспощадная.
Толик потер глаза, а прозрев, обнаружил изменение пейзажа. На расстоянии броска столпился народ, человек пятьдесят – не меньше. Все, как один, облиты черными смокингами. Так идеально рисовались тела в сложной одежде. Краткого взгляда хватило, чтобы сделать неутешительный вывод: компания похожа телесами, как помет овцы. Великолепная мускулатура, отменное сложение – такое бывает на конкурсе культуристов.
Так уж случилось, что Толик не переносил привлекательных мужчин. Рефлекс был профессиональным, неосознанным, но прочным. Ревниво изучив особей, пришел к неутешительному выводу: парни прямо‑таки идеальные. На их фоне он с Мусиком поблекли осенним листиком.
Толпа не враждебно, но настороженно изучала пришельцев.
Отступать поздно. Толик мужественно улыбнулся и корректно предложил:
– Бензин. Любая цена. О’кей?
– У тебя есть деньги? – спросил кто‑то, будто речь шла о величайшем чуде.
Толик демонстративно похлопал по груди, где хранилась заветная пачка. Но вместо приятной пухлости обнаружил пустоту. Невероятно, немыслимо, чудовищно, но... денег не было. Просто не было. Чисто.
Пробил набат паники: каким‑то невероятным образом посеяно богатство. Можно лезть в карман и вывернуть наизнанку, потом лихорадочно ощупать себя от пяток до макушки. Но все заранее бесполезно. Он чувствовал, вернее – точно знал: деньги исчезли. Окончательно и бесповоротно. Сунул не глядя, не застегнул молнию, не проверил лишний раз, хотя четко помнил, как тщательно застегивал и проверял. И вот теперь недостойный счастливчик подберет его мечту. Нет смысла в Ницце, бесполезно надеяться словить такую работу. Чудеса бывают раз. Конечно, остался Мусик. Теперь главное – не показать вида: все нормально, владеет ситуацией. Залить полный бак, а там не догонят.
– Заплачу любую цену. О’кей? – поддержала нагловатая улыбка.
Пробежал ропот сомнения, словно давние знакомые спорят короткими, одним им понятными полусловечками.
Шорох стих.
Первый смокинг, Толик запомнил его, не скрывая тревоги спросил:
– Покажи деньги.
Где‑то в карманах завалялась просроченная «виза» мелкого банчика, издалека похожая на золотую карточку, если помахать небрежно. Стараясь быть неторопливым, Толик провел по всем возможным местам хранения, словно разглаживая комбинезон, но везение сыграло туш: кусок тертого пластика пропал тоже. Как это могло произойти – невозможно выдумать. Аккуратно спрятал в нагрудный карман, собираясь оживить наличными в Ницце, – и пропала. Осталось обаяние. Ничего другого у него не осталось.
– Покажи деньги.
Напряжение сгущалось. Орда накачанных мужиков взирала требовательно. На фоне смокингов все ярче рисуется последний выход: принести Мусика в жертву и уносить ноги с высокого старта. Как бы невзначай, Толик оглянулся на возможный путь отступления.
Шоссе пропало. Его просто не было. Торчали группки растительности, аккуратно стелилась матовая плитка, на этом – все.
Ужас, паника и животный страх не объяли его. Ничего не испытал Толик. Горести были так велики, что заслонили пропажу дороги. Он укрылся в спасительном отупении. Но прибывать в нем не повезло.
За спинами послышался шум, нарастая неразборчивым криком. Мужчины в смокингах стали оглядываться, заволновались и вдруг расступились, пропуская нечто нежданное.