Мишель Цинк 
Пророчество о сёстрах

Пророчество о сёстрах – 1

1

Моей матери, Клаудии Бейкер, за веру в меня

Дождь кажется таким уместным. Я даже не замечаю его. А он льет стеной – обрушивается на твердую, почти зимнюю землю сплошным полотнищем, сотканным из серебристых нитей. Но я все равно недвижно стою подле гроба – справа от Элис.
Я всегда стою справа от нее – и частенько гадаю, не так ли мы лежали во чреве матери, прежде чем нас, отчаянно вопящих, выдернули в этот мир одну за другой. Мой брат, Генри, сидит рядом с тетей Вирджинией и кучером Эдмундом. Ноги у Генри парализованы, поэтому он только и может, что сидеть. Кладбище расположено на холме; не так‑то просто было доставить сюда Генри и его кресло, чтобы он тоже посмотрел, как отца укладывают на вечный покой.
Тетя Вирджиния наклоняется и произносит, стараясь перекрыть рокот дождя:
– Дети, нам пора.
Священник давно ушел. Не знаю точно, сколько времени мы простояли у грязного кургана, под которым лежит тело отца, – Джеймс закрывал меня зонтом, будто ширмой отгораживая от правды.
Элис поворачивается к выходу.
– Лия, Генри, идемте. Вернемся потом, когда будет светить солнце, принесем папе на могилу свежих цветов.
Хотя я родилась первой, пусть всего на несколько секунд, с самого начала было ясно, что главная – Элис.
Тетя Вирджиния кивает Эдмунду. Тот берет Генри на руки, поворачивается и шагает назад, к дому. Мы с братом встречаемся взглядами поверх плеча Эдмунда. Генри всего десять, хотя он гораздо мудрее, чем обычно бывают мальчишки его возраста. В темных кругах у него под глазами я вижу горе потери. Острая боль пробивает броню моего онемения, поселяется где‑то над сердцем. Может, Элис и главная, но ответственность за Генри всегда чувствую именно я.
Ноги меня не слушаются, не идут прочь от отца – холодного и мертвого, зарытого в землю. Элис оглядывается, сквозь струи дождя выискивает взглядом мой взгляд.
– Я побуду немного одна.
Приходится кричать, чтобы она меня услышала. Элис медленно кивает, поворачивается и идет дальше по тропе к Берчвуд‑Манору.
Джеймс берет меня за руку. Сквозь перчатку я чувствую пожатие сильных пальцев. Меня захлестывает волна облегчения.
– Лия, я останусь с тобой здесь, сколько захочешь.
Я только и могу, что кивнуть, глядя, как дождь потоками слез катится по надгробному камню на могиле отца, и читая выгравированные на граните слова:

Томас Эдуард Милторп 
Возлюбленный отец 
23 июня 1846 – 1 ноября 1890 

Цветов на могиле нет. Несмотря на все богатство отца, в нашем городке – на севере штата Нью‑Йорк – раздобыть цветы в предвестье зимы очень трудно, а ни у кого из нас не хватило энергии или желания посылать за ними, чтобы их успели доставить к скромной церемонии. Мне вдруг становится очень стыдно за такое небрежение, и я оглядываю старинное фамильное кладбище в поисках хоть чего‑нибудь – чего угодно! – что я могла бы сейчас оставить тут.
Но вокруг ничего нет. Лишь маленькие камешки лежат кое‑где в лужах, что расплескались по траве и голой земле. Я наклоняюсь, беру несколько грязных камешков и подставляю открытую ладонь струям дождя, чтобы отмыть их.
Мне вовсе не странно, что Джеймс понял мой замысел, хоть я и не говорила о нем вслух. Всю жизнь нас связывает тесная дружба, а с недавних пор и нечто гораздо большее, чем просто дружба. Высоко держа зонт, он делает шаг вперед и укрывает меня, когда я подхожу к могиле и, раскрыв руку, роняю камешки к подножию надгробной плиты.
От этого движения рукав у меня чуть задирается, приоткрыв странную серебристую отметину – неровный круг, что расцвел на запястье в первые же часы после смерти отца. Украдкой бросаю взгляд на Джеймса – заметил ли он? Он ничего не заметил, и я втягиваю руку в рукав, выкладываю камешки в аккуратный ряд. Об отметине стараюсь не вспоминать. В голове нет места горю и беспокойству одновременно. А горе не ждет.
Не сводя взора с камешков, отступаю на шаг назад. Они далеко не столь красивы и ярки, как цветы, что я принесу по весне, но сейчас у меня и правда больше ничего нет. Ощупью нахожу руку Джеймса и поворачиваюсь к выходу, позволяя ему вести меня домой.

* * *

Нет, не тепло от камина в гостиной причиной тому, что я засиделась внизу, когда все остальные домочадцы давно уже разошлись по своим спальням. У меня в комнате тоже есть печка – как и почти во всех комнатах Берчвуд‑Манора. Нет, я все медлю в темной гостиной, освещенной лишь мерцанием догорающего огня, потому что мне не хватает храбрости подняться наверх.
Хотя отец умер уже три дня назад, я все время находила чем заняться. Надо было утешать Генри, и, несмотря на то, что организацией похорон занималась тетя Вирджиния, казалось абсолютно справедливым, чтобы я помогала ей во всем, в чем только могла. Во всяком случае, так я твердила себе. Теперь, в пустой гостиной, где царит полная тишина, лишь тикают часы на каминной полке, я понимаю, что просто‑напросто оттягивала этот миг – миг, когда мне придется подняться по лестнице и пройти мимо пустой спальни отца. Миг, когда придется признать: его и в самом деле нет больше.
Я быстро, пока еще не растеряла решимости, встаю и, сосредоточившись лишь на том, чтобы переставлять ногу за ногой, поднимаюсь по лестнице на второй этаж, стремительно иду по коридору восточного крыла. Проходя мимо спален сперва Элис, а потом Генри, я не могу оторвать глаз от двери в самом конце коридора. От комнаты, где некогда находились личные покои моей матери.
От Темной комнаты.
Когда мы с Элис были маленькими, то всегда говорили о ней только шепотом, хоть я сама не знаю, почему в конце концов стали называть ее Темной комнатой. Должно быть, потому, что просторные комнаты с высоким потолком, комнаты, в которых девять месяцев в году ярко пылает огонь, кажутся непроглядно темными только в том случае, если в них совсем никто не живет. И все‑таки даже при жизни мамы ее спальня казалась темной – ведь именно там затворилась мама за несколько месяцев до смерти. Там она словно бы уплывала все дальше и дальше от нас.
Я захожу к себе в спальню, раздеваюсь, натягиваю ночную рубашку. Сижу на постели, до блеска расчесывая волосы, как вдруг стук в дверь заставляет меня замереть.
– Да?
Из‑за двери доносится голос Элис:
– Это я. Можно?
– Ну конечно!
Дверь, чуть скрипнув, отворяется, в нее врывается порыв холодного воздуха из неотапливаемого коридора. Элис быстро закрывает ее, подходит к кровати и садится рядом со мной – как в детстве. Ночные рубашки у нас тоже почти одинаковые, как и мы сами. Почти, да не совсем. Элис всегда просит, чтобы ей шили рубашку из тонкого шелка, а я сызмальства предпочитала моде удобство, а потому всегда, кроме лета, ношу фланель.
Элис тянется за расческой.
– Давай я.
Стараясь не выказать удивления, отдаю расческу и отворачиваюсь, чтобы Элис было удобнее. Вообще‑то мы с ней не из тех сестер, что вечерами расчесывают друг другу локоны или делятся девичьими секретами.
Она ведет расческу длинными взмахами, начиная с самого верха, а потом вниз – до кончиков волос. Глядя на двойное отражение в зеркале трюмо, трудно поверить, что нас хоть кто‑то отличит друг от друга. С такого расстояния, да еще в тусклом мерцании огня в камине мы выглядим совершенно одинаково. Волосы наши в полумраке отливают одинаковым оттенком спелого каштана. Скулы – одинаково косые. Впрочем, я знаю: есть в нас и крошечные различия, что позволяют тем, кто с нами близко знаком, безошибочно отличать, где кто. Еле заметная округлость моих щек составляет контраст с более острыми очертаниями лица сестры, а чуть хмурая самоуглубленность моих глаз – лукавому огоньку ее взора. Элис сияет и искрится, точно драгоценный камень в лучах солнца, я же размышляю, сопоставляю, задумываюсь.
В камине трещит огонь. Я закрываю глаза, расслабляю плечи, отдаваясь на волю убаюкивающего ритма взмахов расчески. Рука Элис нежно поглаживает меня по голове.
– Ты ее помнишь?
Я распахиваю глаза. Вопрос необычен – ив первый миг я не знаю, что и ответить. Нам было всего по шесть лет, когда мама погибла, необъяснимым образом свалившись с утеса близ озера. Генри родился лишь за несколько месяцев до того, но врачи уже недвусмысленно дали понять отцу, что его долгожданный сын никогда не сможет пользоваться ногами. Тетя Вирджиния всегда говорила, что после рождения Генри мама больше не стала такой, как прежде. Вопросы, окружавшие ее смерть, и по сей день остались тайной.
Я могу ответить лишь правду:
– Да, но совсем плохо. А ты?
Элис отвечает не сразу. Она молчит, все так же водя расческой.
– Кажется, да. Но только отдельными вспышками. Наверное, отрывочные моменты, как‑то так. Я часто гадаю, отчего помню ее зеленое платье, но не помню голоса, которым она читала нам вслух. Почему отчетливо вижу томик стихов, что лежал у нее на столике в гостиной, но не помню, как от нее пахло.
– Жасмином и… по‑моему, апельсином.
– Правда? Она так и пахла? – бормочет сестра у меня за спиной. – А я и не знала.
– Ну вот. Моя очередь.
Я изгибаюсь назад, протягиваю руку к расческе. Она поворачивается, послушно, как ребенок.
– Лия?
– Что?
– Если бы ты знала что‑нибудь про маму… Если бы помнила что‑то, что‑то важное – ты бы мне сказала?
Голос у нее тихий, неуверенный – я и не слышала еще, чтобы она говорила так робко.
От этого странного вопроса у меня перехватывает дыхание.
– Да, Элис, конечно. А ты?
Она отвечает не сразу. В комнате слышен лишь тихий шелест расчески по шелковистым волосам.
– Наверное.
Я расчесываю ее волосы и вспоминаю. Но не маму. Только не сейчас. Саму Элис. Нас. Близнецов. Вспоминаю время до рождения Генри, до того, как мама затворилась в Темной комнате. До того как Элис сделалась скрытной и странной.
Оглядываясь на наше детство, я бы легко могла сказать, что мы с Элис были очень близки. В порожденном воспоминаниями приливе нежности я снова слышу ее тихое дыхание в ночной темноте, ее голосок, что‑то лепечущий в полумраке нашей общей детской. Я пытаюсь вспоминать былую близость, заглушить шепоток, напоминающий мне, как сильно мы отличались – уже тогда. Ничего не выходит. Если не лукавить, я признаю: мы всегда поглядывали друг на друга с опасной настороженностью. И все же именно ее теплую ладошку сжимала я, засыпая, именно ее кудри смахивала со своего плеча, если она во сне придвигалась слишком близко.
– Спасибо, Лия. – Элис поворачивается, заглядывает мне в глаза. – Знаешь, мне недостает тебя.
Щеки мои начинают пылать – столь пристально она глядит на меня, столь близко ее лицо к моему. Я пожимаю плечами.
– Элис, я же тут, рядом, как всегда.
Она улыбается – но в ее улыбке сквозят печаль и понимание. Нагнувшись еще ближе, Элис обнимает меня тонкими руками, как обнимала, когда мы были детьми.
– И я тоже, Лия. Как всегда.
Она поднимается и, не сказав больше ни слова, выходит. В тусклом свете я сижу на краешке постели, пытаясь отгадать причину ее необычной грусти. Меланхоличность – совсем не в стиле Элис. Хотя, наверное, сейчас, после папиной смерти, все мы особенно уязвимы.
Мысли об Элис позволяют мне оттянуть момент, когда придется взглянуть на запястье. Чувствуя себя распоследней трусихой, я пытаюсь набраться мужества, чтобы поднять рукав ночной сорочки. Снова взглянуть на отметину, появившуюся после того, как тело отца обнаружили в Темной комнате.
Наконец подтягиваю вверх край рукава и твержу себе: гляди не гляди – а все равно, что там уже есть, никуда не денется. Мне приходится крепко сжать губы, чтобы удержаться от крика. И поражает меня не сама отметина – снизу, на мягкой части руки, – а то, как она потемнела, даже в сравнении с сегодняшним утром. Крут стал гораздо яснее, отчетливее, хоть я по‑прежнему не могу толком разглядеть его неровные, ломаные границы.
Я борюсь с подступающей паникой. Мне все кажется, что должно быть какое‑то спасительное средство – что я должна что‑то сделать, кому‑то рассказать. Но кому я могу рассказать такое? Прежде я побежала бы к Элис – кому еще доверить такую тайну? Но даже сейчас я не могу не замечать: мы с сестрой все больше отдаляемся друг от друга. Теперь я отношусь ней иначе, настороженно.
Я убеждаю себя, что нет нужды никому рассказывать о столь странных вещах – ведь наверняка, наверняка через несколько дней все пройдет. Инстинктивно я понимаю, что это ложь, но я имею право верить в это в такой день, как сегодня.
День, когда я похоронила отца.

2

Скудный ноябрьский свет шарит пальцами по комнате. Айви входит, неся чайник с горячей водой.
– Доброе утро, мисс. – Она наливает воду в тазик на умывальнике. – Помочь вам одеться?
Я приподнимаюсь на локтях.
– Нет, спасибо. Я сама.
– Хорошо, мисс.
Она выходит из комнаты, унося пустой чайник.
Я откидываю одеяло и подхожу к умывальнику, рукой помешиваю воду в тазике, чтобы хоть немного остудить ее перед умыванием. Закончив умываться, вытираю лицо, вглядываясь в зеркало. Мои зеленые глаза бездонны и пусты, и я гадаю, могут ли душевные переживания отражаться на внешности. Может ли печаль излучаться через вены, живые ткани, кожу – наверх, туда, где будет видна всем. Трясу головой, отгоняя эту пугающую мысль, и в зеркале вижу, как каштановые, еще не забранные в прическу волосы качаются, задевая плечи.
Я снимаю ночную сорочку, стаскиваю с трюмо нижнюю юбку и чулки, начинаю одеваться. Когда я разглаживаю на бедре второй чулок, в комнату без стука влетает Элис.
– Доброе утро!
Она с размаху плюхается на кровать, глядя на меня снизу вверх со свойственным только ей одной очарованием – таким, что дыхание перехватывает.
Однако меня все равно потрясает, как легко и без малейших усилий переходит она от едва скрываемой горечи к скорби, а потом – к полной безмятежности. Казалось бы, чему удивляться, у Элис настроение всегда меняется быстро. Но на лице ее не видать и следа печали, ни следа ночной меланхолии. По правде говоря, если не считать того, что сегодня сестра надела простое платье без каких бы то ни было украшений, выглядит она совсем как обычно. Должно быть, меняться внешне в зависимости от того, что творится внутри, суждено только мне.
– Доброе утро.
Я торопливо пристегиваю чулок, стыдясь, что до сих пор ленюсь в спальне, тогда как сестра уже давно на ногах. Потом иду к шкафу – взять платье, а заодно укрыться от этих глаз, что всегда слишком пристально всматриваются в мои глаза.
– Видела бы ты дом, Лия! Вся прислуга в трауре – тетя Вирджиния велела.
Я поворачиваюсь взглянуть на сестру. Щеки у нее раскраснелись, глаза взбудораженные. Я стараюсь подавить досаду.
– Во многих домах принято соблюдать траур, Элис. Отца все любили. Уверена, слугам самим хотелось выказать ему дань памяти.
– Ну да, а мы теперь завязнем дома на целую вечность, а тут такая скучища. Как думаешь, тетя Вирджиния отпустит нас на следующей неделе в школу? – Она продолжает, даже не дожидаясь, пока я отвечу: – Хотя, конечно, тебе‑то что! Ты только счастлива будешь, если вообще больше никогда Вайклиффа не увидишь.
Я даже не пробую спорить. Все знают – Элис жаждет более утонченной и цивилизованной жизни девушек в Вайклиффе, где мы дважды в неделю посещаем занятия. А я там чувствую себя диковинной зверушкой под стеклом. В школе я украдкой поглядываю на сестру: она вся мерцает и переливается в блеске светских условностей. В такие минуты мне думается, что она совсем как наша мать. Наверное, так оно и есть. Из нас двоих лишь я нахожу отраду в покое отцовской библиотеки, и лишь Элис может соперничать блеском глаз с нашей матерью.

* * *

Весь день мы проводим в почти тишине потрескивающего огня. Мы привыкли к уединению Берчвуд‑Манора и научились находить себе занятия в его мрачных стенах. Сегодня все совсем как в любой другой дождливый день, вот только не хватает разносящегося из библиотеки гулкого отцовского голоса да запаха его трубки. Мы не говорим ни о нем, ни о его странной смерти.
Я стараюсь не смотреть на часы: боюсь, что и без того неспешное время замедлится еще больше, если я стану следить за ним. И надо сказать, уловка работает. День проходит куда быстрее, чем я ожидала. Короткие перерывы на ленч и ужин помогают мне приблизить момент, когда наконец можно бежать в забвенье сна.
На этот раз я не гляжу на запястье перед тем, как забраться в постель. Не хочу знать, осталась ли отметина на прежнем месте. Изменилась ли. Стала ли глубже или темнее. Скользнув в кровать, я проваливаюсь во тьму и ни о чем не думаю.
Я оказываюсь в странном, промежуточном месте – том самом, куда попадаем мы все, прежде чем наш мир погрузится в сон, – и тут вдруг слышу какой‑то шепот. Сперва лишь только мое имя, как будто меня зовут откуда‑то из дальнего далека. Но шепот все нарастает, становится многоголосым – и все голоса что‑то лихорадочно бормочут: так быстро, что мне лишь изредка удается разобрать слово‑другое. Шепот звучит все громче, все настойчивее требует моего внимания – и вот я уже больше не могу его игнорировать, ни секунды. Я рывком сажусь в постели, а отзвуки последних слов эхом раскатываются у меня в голове.
Темная комната. 
На самом деле ничего удивительного. Со дня смерти отца Темная комната не покидала моих мыслей. Ему не полагалось там находиться. Только не там – в комнате, что превыше всех остальных пробуждает воспоминания о моей матери, его покойной обожаемой жене.
И все же в те последние секунды, когда жизнь призраком ускользала из его тела, он был именно там.
Я сую ноги в тапочки и подхожу к двери. Но перед тем как открыть ее и выглянуть в коридор, на миг останавливаюсь и чутко прислушиваюсь. Дом тих. Ни в комнатах этажом выше, ни в кухне внизу не слыхать шагов слуг. Должно быть, уже очень поздно.
Все это проносится у меня в голове за считанные секунды, почти не регистрируемое сознанием. Внимание мое привлекает другое. То, от чего волоски на руках и сзади на шее у меня становятся дыбом – чуть приоткрытая дверь в дальнем конце коридора.
Дверь в Темную комнату.
Странно, очень странно, что именно эта дверь из всех многочисленных дверей дома сейчас приоткрыта, но еще удивительнее слабое сияние, струящееся из узкой щели.
Я перевожу взгляд вниз, на свою отметину. Даже в сумраке коридора отчетливо видно, как она темнеет на запястье. «Не этого ли я хотела? – думаю я. – Не таит ли Темная комната ключей к разгадке смерти отца или появления у меня этого знака?» Сейчас, в эту самую минуту, все выглядит, точно меня нарочно призвали сюда – узнать ответы на вопросы, которые давно не давали мне покоя.
Я осторожно крадусь по коридору, старательно поднимая ноги, чтобы подошвы шлепанцев не шаркали по деревянному полу. Однако, добравшись до двери в Темную комнату, останавливаюсь в нерешительности.
Внутри кто‑то есть.
Из комнаты доносится голос – тихий, но настойчивый. Не тот панический шепот, что призвал меня сюда. Не хор разрозненных голосов. Нет. Всего один голос. Один человек что‑то шепчет в Темной комнате.
Я не смею приоткрыть дверь пошире – а вдруг она заскрипит? Поэтому я наклоняюсь к самой щели, осторожно заглядываю через нее в комнату, хотя щелочка совсем узкая – поди разбери хоть что‑нибудь. Сперва я ничего толком и не вижу – лишь тени да неясные очертания. Но скоро глаза привыкают к темноте, и я различаю свисающие белые полотнища чехлов на мебели, темную громаду – платяной шкаф в углу – и какую‑то фигуру, что сидит на полу в окружении свечей.
Элис! 
Моя сестра сидит на коленях на полу Темной комнаты, закрыв глаза и опустив руки вдоль тела. Свет множества свечей омывает ее тело мягким желтоватым сиянием. Она что‑то бормочет, шепчет, точно обращаясь к кому‑то совсем рядом, хотя я не вижу ни единой живой души в такую узкую щель.
Я оглядываю комнату, осторожно, чтобы случайно не задеть дверь, не расширить щель, не разбудить Элис. Внутри больше никого нет. Лишь Элис все так же бормочет что‑то себе под нос, как будто исполняет некий диковинный ритуал. Но даже и эта зловещая церемония, от которой у меня по всему телу ползут ледяные мурашки, не самое странное из всего, что я вижу.
Страннее всего то, что сестра сидит, откинув ковер – большой потертый ковер, который лежал в маминой спальне, сколько я себя помню. Она сидит – с таким естественным видом, точно делала это бесчисленное количество раз – в самом центре начерченного на полу крута. В мареве свечей черты ее лица кажутся угловатыми, неузнаваемыми, заострившимися.
Холод неотапливаемого коридора сочится сквозь тонкую ткань моей сорочки. Я делаю шаг назад. Сердце так колотится в груди, что я боюсь, Элис услышит этот стук даже в Темной комнате.
Я развернулась и, крадучись, пошла обратно по коридору, с трудом сдерживаясь, чтобы не побежать. Заставив себя идти спокойно и медленно, я захожу в свою спальню, запираю за собой дверь и опрометью кидаюсь в тепло и безопасность постели. И долго, долго еще лежу без сна, пытаясь изгнать из памяти образ Элис, залитой мерцающим светом в центре круга, звук ее голоса, что‑то нашептывающего кому‑то, кого там нет.

* * *

На следующее утро, стоя в потоке струящегося из окна ясного света, я закатываю рукав ночной сорочки. Все выше, выше – пока не показалось запястье. Отметина стала еще темнее, кольцо, что обрамляет ее, – толще и отчетливее.
Но это не просто кольцо – а с каким‑то узором.
В ярком свете дня совершенно очевидно, что это за узор – какое‑то существо, обвившееся вокруг кольца, – именно из‑за него края кажутся не очень отчетливыми. Я провожу пальцем по отметине, ведь она выступает над кожей, как шрам, прослеживаю очертания змеи, обвивающейся вокруг кольца и поглощающей собственный хвост.
Йоргуманд. 
Немногие шестнадцатилетние девочки узнали бы его – но я видела этот символ в отцовских книгах по мифологии. Знакомый и пугающий – с чего бы ему появляться у меня на руке?
Может, рассказать тете Вирджинии? Я лишь на долю секунды задумываюсь, но тотчас же отбрасываю эту мысль. Ей и так хватило горя и забот из‑за смерти отца. Кроме тетки у нас нет больше никаких родственников, и теперь мы остались целиком на ее попечении. Нет, я не стану лишний раз ее беспокоить.
Я прикусываю нижнюю губу. Невозможно думать о сестре, не вспоминая, как она сидела ночью на полу Темной комнаты. Вот что, спрошу‑ка у нее, что она там делала. Учитывая все обстоятельства – вполне логичный вопрос. А потом покажу отметину.
Одевшись, я выхожу в коридор, собираясь немедленно отправиться на поиски Элис. Надо надеяться, она не ушла гулять, как частенько уходила в детстве. Если она сидит на солнышке на своем любимом местечке во внутреннем дворике, отыскать ее будет куда проще, чем обшаривать леса и поля вокруг Берчвуда. Когда я выхожу из своей спальни, взгляд мой скользит по закрытой двери Темной комнаты. Отсюда она выглядит совсем как обычно. Нетрудно вообразить, что отец еще жив и, как всегда, засел в библиотеке, а сестра никогда не сидела на коленях на полу запретной комнаты в таинственном мраке ночи. И все же я знаю – она была там.
Решение приходит само собой, прежде чем я успеваю его осознать. Я быстро прохожу по коридору. Ни на миг не медлю на пороге спальни. Широко распахнув дверь, захожу в Темную комнату.
Все здесь совсем такое, как мне запомнилось. Задернутые занавески не пропускают в комнату дневной свет, ковер снова лежит на прежнем месте поперек деревянного пола. Странная энергия пульсирует в воздухе – словно каждая жилка у меня гудит от непонятной вибрации. Я встряхиваю головой, и звук почти затихает.
Я подхожу к комоду и выдвигаю верхний ящичек. Вообще‑то мне нечего удивляться, увидев там мамины вещи, – но я почему‑то удивлена. Большую часть жизни мама была для меня лишь смутным образом, воспоминанием. А сейчас отчего‑то весь этот тонкий шелк и атлас нижних юбок и чулок вдруг делает ее очень реальной. Внезапно я отчетливо вспоминаю ее – живую женщину из плоти и крови, одевающуюся поутру для нового дня.
Я заставляю себя приподнять стопку белья в поисках чего‑нибудь, что бы могло объяснить, зачем отец пришел сюда в день своей смерти: журнал, старое письмо – что угодно. Ничего не найдя, перехожу к другим ящикам, по очереди поднимаю вещи и шарю в глубине полок. Ничего нет. Ничего, кроме бумажной выстилки на дне ящика, да и та давно уже утратила былой аромат.
Легонько опершись на комод, я обвожу взглядом комнату – где тут еще можно что‑нибудь спрятать? Подойдя к кровати, опускаюсь на колени, поднимаю свисающее, точно балахон привидения, покрывало и заглядываю под нее. Все пусто и чисто – ни пятнышка грязи. Без сомнения, пыль и паутину вымели совсем недавно, во время прошлой уборки.
Мой взгляд останавливается на ковре. Перед глазами так и стоит образ Элис, сидящей в центре круга. Я знаю, точно знаю, что именно тогда видела, но не могу удержаться и не взглянуть еще раз. Убедиться.
Я шагаю к ковру. Однако стоит мне оказаться около края, как голова начинает гудеть – вибрация застилает взор, заглушает мысли – мне кажется, я вот‑вот лишусь чувств. Кончики пальцев немеют, ступни начинает колоть. Постепенно это покалывание распространяется все выше и выше, ноги подкашиваются, я боюсь упасть.
А потом начинается шепот. Тот самый шепот, что слышала я минувшей ночью, – тот, что привел меня в Темную комнату. Однако на этот раз в нем сквозит угроза – он словно бы предостерегает, велит убираться прочь. На лбу выступает холодный пот, я начинаю дрожать. Нет, не дрожать. Трястись! Да так сильно, что аж зубы стучат. Я безвольно опускаюсь на пол перед ковром. Еле слышный голосок самосохранения взывает ко мне, умоляет уйти, уйти и забыть Темную комнату раз и навсегда.
Но я должна увидеть все своими глазами. Должна. 
Трясущимися руками я тянусь к краю ковра. Шепот становится громче, многоголосый гул в голове сменяется громким криком. Я заставляю себя не останавливаться и хватаюсь за уголок ковра, хотя непослушные пальцы с трудом сжимаются на гладком плетении.
Я тяну краешек на себя – шепот обрывается.
Круг там – совсем как минувшей ночью. И хотя шепот умолк, тело мое реагирует на этот круг лишь сильнее и резче. Кажется, меня вот‑вот вырвет. Теперь, без покрова темноты, я различаю, что царапины на деревянном полу совсем свежие. Это не наследие времен, когда в Темной комнате жила моя мать, а куда более позднее добавление.
Снова натягиваю ковер на крут, поднимаюсь на трясущихся ногах. Нет, я не дам этому кругу выгнать меня из комнаты. Из комнаты моей матери. Сделав над собой усилие, я направляюсь к платяному шкафу, как и собиралась изначально, – однако ковер приходится обойти крутом: ноги просто не идут, не несут меня к нему.
Рывком распахнув дверцы шкафа, я наскоро обыскиваю его, прекрасно сознавая, что ищу не так тщательно, как следовало бы, – и что мне уже все равно. Что я и в самом деле должна уйти отсюда.
Да и как бы там ни было, в шкафу ничего интересного не обнаруживается. Старые платья, плащ, четыре корсета. Какие бы причины ни привели отца сюда, в эту комнату, они столь же необъяснимы, как причины присутствия тут Элис минувшей ночью – да и причины, что сейчас притянули сюда меня саму.
Снова обхожу ковер и иду к двери – очень быстро, только что не срываясь на бег. Чем большее расстояние отделяет меня от ковра, тем лучше я себя чувствую, хотя все равно не совсем хорошо.
Наконец захлопнув за собой дверь – куда громче, чем стоило бы, я прислоняюсь спиной к стене и сглатываю поднявшуюся к горлу горькую желчь. Не знаю, сколько я стою так, силясь отдышаться, борясь с чисто физической дурнотой, – но все это время разум мой переполняют самые ужасные и буйные видения.